Джек Кэнфилд – Куриный бульон для души. Первая любовь и школьные мечты. Истории, которые возвращают в юность (страница 3)

Я едва успела вставить ключ в замок входной двери, как мама распахнула ее и прошипела:

– Где он?

Два коротких и ужасных слова.

Я стояла на крыльце, дрожа от весеннего холода и мечтая побыстрее оказаться у себя в комнате.

Я попыталась притвориться дурочкой:

– Кто, мамочка?

Но она загородила дверной проем – руки на бедрах, лицо искажено гневом:

– Ты не заслуживаешь доверия, ты безответственна. Я в тебе разочарована.

Позже в тот же день Лара рассказала, что моя мама в бешенстве звонила ей домой посреди ночи. Лара понятия не имела, куда я делась после того, как ушла с вечеринки, но все же попыталась прикрыть меня, заверив, что со мной все в порядке: в конце концов, я просто гуляла с Джоном. Но это только еще больше раззадорило мою маму («С каким Джоном?!»). Когда я вернулась домой, ее беспокойство, стресс и разыгравшееся воображение в сочетании с усталостью от бессонной ночи и облегчением наконец вырвались наружу, и она вспылила. Я была шокирована ее резкой реакцией. Почему она не рада, ведь у меня все в порядке, и к тому же я больше не переживаю из-за того, что никогда раньше не целовалась? Я накричала на нее в ответ, кое-как проскочила в дом, захлопнула дверь, бросилась на кровать и разрыдалась от ужасной несправедливости.

На следующее утро за завтраком кусок не лез мне в горло. Мама больше не кричала – просто заявила, что не разрешает мне идти на официальные общегородские танцы, которых я с нетерпением ждала последние несколько месяцев. Я тоже не стала скандалить – встала из-за стола, вернулась в свою комнату, позвонила Ларе и договорилась, что она заедет за мной в пятницу в семь вечера и мы пойдем на танцы. Мне было все равно, что скажет мама.

Неделя пролетела как один миг. Я ходила в школу, потом мчалась домой, чтобы успеть посмотреть любимый сериал, притворялась, что делаю уроки. Мама возвращалась с работы вечером, мы ужинали, и я молча убирала со стола, не дожидаясь ее просьбы. Когда наступил вечер пятницы, я запихнула в сумку нарядное платье, любимые туфли на каблуках и чулки. Завидев подъезжающую машину Лары, я выскользнула за дверь и тихо захлопнула ее за собой. Я была свободна.

Джон на танцах не появился, но зато там были другие симпатичные парни. Двое из них заговорили со мной, сделав комплимент моему фиолетовому шелковому платью и замшевым туфлям в тон. Я стояла рядом с Ларой, которая выглядела потрясающе в красном коротком платье с открытой спиной. Но меня так мучило чувство вины за то, что я сорвалась на маме, что я просто не могла наслаждаться моментом. Мне было страшно возвращаться домой, поэтому после танцев мы с Ларой просто бесцельно катались по темным улицам Сан-Франциско, слушая радио, а потом ели черствые пончики в компании пары уставших полицейских, которые, должно быть, приняли нас за двух хулиганок, не спящих в такой поздний час.

Наконец я вернулась домой и забралась под одеяло. Утром мама выглядела расстроенной, она не разговаривала со мной. Хотя вообще-то мы не разговаривали еще с той первой ссоры. Думаю, мама не знала, что делать в такой ситуации, поэтому позвонила моему отцу, который жил в Лос-Анджелесе, и передала мне трубку. Отец не стал ругаться, а вместо этого спросил:

– Почему ты не поговорила с мамой об этом? Не попросилась на танцы? Не извинилась за то, что пришла так поздно? Не позвонила, когда пошла гулять с Джоном?

И почему я не думаю о своих поступках и о том, как они влияют на других людей?

Хотела бы я сказать, что сразу после разговора с отцом поговорила с матерью по душам. Но это не так. Наоборот, ситуация стала еще хуже.

В следующий раз я увидела Джона вне школы на очередной вечеринке. Я пришла туда как раз вовремя, чтобы заметить, как он исчезает в спальне с другой девушкой. Девушку звали Мишель, она была на год младше меня и имела весьма сомнительную репутацию. Вечеринка проходила в незнакомом доме, вокруг меня танцевали люди. Я расплакалась. В порыве смелости Лара попыталась открыть дверь в комнату, которую заняли Джон и Мишель («Ему станет стыдно, и он выйдет», – пообещала она), но та была заперта. Я потеряла его. Он и не был моим никогда.

Я сидела в другой комнате, плакала и представляла, чем они там занимаются. Подруги подходили, чтобы развеселить меня историями про то, какие мужики козлы. («Один мужик попросил джинна сделать его в миллиард раз умнее всех остальных людей на земле. Джинн превратил его в женщину»). В конце концов Джон вышел из запертой спальни. Я поймала его у качелей на заднем дворе и заставила объясниться.

Я спокойно выслушала его слова о том, что он не желает серьезных отношений, и исповедь обо всех его проблемах: развод родителей, смерть собаки, тройки по химии, жизнь в тени старшего брата. Он придумал кучу оправданий. По правде говоря, все его слова звучали неубедительно и не имели никакого значения. По сути, он даже не извинился. Мне этот разговор не помог, потому что ничто не могло бы помочь. Хотя должна признать, что ничуть не расстроилась, когда все девчонки в школе, узнав, что произошло, стали поносить Джона на чем свет стоит. И мне было приятно, когда его кузина сказала, что, по ее мнению, я все равно слишком крута для него.

В общем, наши отношения с Джоном закончились неидеально, да и отношений никаких не было. Но я хотя бы попыталась с ним помириться и выслушать его точку зрения. Я приперла его к стенке и потребовала поговорить со мной – и меня ужасно мучает то, что я не дала своей маме такого же шанса. Как я могла ждать, что она поймет, как важно для меня было гулять всю ночь, как важно пойти на танцы? Я должна была поговорить с ней, а она должна была поговорить со мной. Но нам обеим пришлось бы сформулировать свои пожелания и прислушаться к ним.

Разговаривать нелегко. Рискованно. Откровенный разговор меняет обоих собеседников. Это обмен мыслями, смена убеждений. Вот почему разговаривать так трудно: вы рискуете изменить себя, признать свою ошибку, примерить точку зрения другого человека. Мы с мамой боялись честно поговорить, потому что ей пришлось бы признать, что ее дочь стала уже достаточно взрослой, чтобы целоваться с мальчиками. А мне пришлось бы признать, что я была не права, не позвонив. Что я вернулась домой очень поздно. Что, несмотря на интерес к мальчикам, мне по-прежнему была нужна мама.

Иногда вся эта история прокручивается у меня в голове, как в кино, и тогда я поступаю правильно. Я спокойно говорю Джону, что он меня обидел, обманул и предал и что я ему сочувствую, но не считаю, что его неприятности оправдывают его поступок. И вместо того чтобы промолчать за завтраком, я прошу у мамы прощения за то, что заставила ее волноваться, а потом рассказываю ей, почему мне так нравится Джон. Я описываю, как он черкает в моей тетради на уроке истории, говорю, что у него вечно развязываются шнурки и он почти всегда приходит в школу в разных носках, и мы с мамой вместе смеемся. Ведь любая мама растает, если ты расскажешь ей о парне, который занимает тебе место в классе и машет рукой, когда пробегает мимо на физкультуре? В этом воображаемом фильме я выслушиваю маму и пытаюсь взглянуть на ситуацию с ее точки зрения.

Я соглашаюсь со всем, что она мне говорит. Я не спорю, если она запрещает мне пойти на танцы, но все же просто прошусь еще раз. Пытаюсь осознать, почему она не отпускает меня, встаю на ее место, пересматриваю свою позицию и спрашиваю снова. Если в ходе нашего разговора выясняется, что, по ее мнению, я не заслуживаю танцев, потому что редко помогаю ей по дому, то я делаю что-нибудь полезное и спрашиваю снова. Приношу домой пятерку за сложный тест и снова прошу.

В конце концов, я мечтала не о Джоне – все равно он оказался придурком, – а о такой жизни, где Джон был бы возможен. Где мама не психовала бы, если я поздно прихожу домой, где я могу встречаться с мальчиками, не рискуя оказаться потом в центре скандала. Моей маме тоже не нужна была дочь-рабыня, слепо подчиняющаяся каждому ее правилу. Она хотела дочь, на которую можно положиться, которой можно доверять и о которой можно не беспокоиться поздней ночью. Если бы мы с мамой просто почаще говорили, договаривались и искали компромиссы, мы бы обе получили то, чего хотели.

Все изменения – к лучшему

Мне было шестнадцать, я только перешла в десятый класс, однако накануне начала учебного года случилось самое худшее, что только могло произойти. Мои родители решили переселиться из Техаса в Аризону. У меня было две недели, чтобы завершить все свои «дела» и переехать. Я должна была бросить свою первую работу, своего парня и лучшую подругу. Я презирала родителей за то, что они разрушили мою жизнь.

Я всем говорила, что не хочу жить в Аризоне и при первой же возможности вернусь в Техас. Не успев переехать, я поставила всех в известность о том, что в Техасе меня ждут парень и лучшая подруга. Я не собиралась ни с кем сближаться – все равно я скоро уеду.

Наступил первый учебный день. Я думала только о своих друзьях в Техасе и о том, как хочу быть с ними. Какое-то время мне казалось, что моя жизнь кончена. Но на втором уроке я впервые увидела его. Он был высоким и очень красивым. У него были самые красивые голубые глаза на свете. И он сидел всего через три парты от меня. Терять мне было нечего, и я решила заговорить с ним.