Джек Кэнфилд – Куриный бульон для души. Не могу поверить, что это сделала моя кошка! 101 история об удивительных выходках любимых питомцев (страница 30)
Тут я повысила голос, чтобы услышали заодно и его родственники:
– Это относится и к остальным. Нельзя рвать обои.
Томас моргнул и отправился на диван вздремнуть. Возможно, он хотел поразмыслить над моими словами. Или нет.
К концу недели я переклеила еще три полоски обоев. Обойный клей заканчивался, мое терпение – тоже (необязательно в этом порядке). Поскольку виновник до сих пор был не найден, я была готова отправить за решетку всех троих.
Что ж, поиграем в детектива. Я выбрала для наблюдения нижнюю ступеньку лестницы. В тот момент, когда на моем заду от долгого сидения начала образовываться вмятина, к кухонной стене протянулась чья‐то лапа.
– Ага! – воскликнула я, вбегая на кухню как раз в тот момент, когда коготь Томаса разрезал бумагу. – Я поймала тебя за руку! Или за лапу? Это не имеет значения. Ты попался!
Томас мгновение пристально смотрел на меня, затем спокойно лизнул лапу, как бы говоря: «Кто?.. Я?»
– Не разыгрывай передо мной невинность, – я погрозила ему пальцем.
Томас перевел взгляд на стену, а потом неторопливо удалился.
В течение двух дней после нашего разговора обои оставались на своем месте – на стене. Я начала подумывать, не устроиться ли мне на работу укротителем кошек. Кажется, я умею с ними договариваться. Должно быть, все дело в моем строгом тоне.
На третий день на кухне меня ждали трое. Томас привлек к сдиранию обоев свою сестру Сэмми. Еще одна кошка сидела в своей обычной позе на обеденном столе – она была молчаливым свидетелем преступления.
Томас встал на задние лапы и сорвал защитную рейку. Сэмми досталась зона от плинтусов и выше. Их командная работа почти восхитила меня.
Затем мой кратковременный паралич прошел, и я, наконец, обрела дар речи:
– Прекратите немедленно!
Больше я ничего не успела сказать, потому что негодяи промчались мимо и скрылись в подвале. Я подавила искушение погнаться за ними и вернулась к стене, чтобы оценить масштаб содеянного. Вдвоем им удалось оторвать большую часть обоев с метрового участка. Мне не хватит клея, чтобы вернуть их обратно.
Размышляя о том, каким был бы мир, если бы Ной запретил кошкам входить в ковчег, я собрала остатки обоев с пола.
Затем, почти не раздумывая, опустилась на пол и оторвала еще несколько кусков.
Спустя полчаса под рейкой ничего не осталось.
Скрипя коленями, я встала. Стена выглядела на удивление неплохо. Более того, теперь вся кухня казалась светлее и воздушнее без обоев темно-коричневого цвета.
К этому времени коты прокрались обратно на кухню. Несколько минут мы молча смотрели друг на друга. Потом Томас лизнул Сэмми в макушку, и они вместе отправились подремать. Не исключено, что они воспользовались отдыхом, чтобы спланировать будущие тяжкие преступления.
Я буду петь, а ты слушай
Черных кошек всегда труднее всего пристроить. Но мне нужна была именно черная. Прошло уже несколько месяцев с того дня, как умерла моя любимица по кличке Кальпурния, и теперь я, наконец, была готова приютить кого‐то еще.
– У вас есть черные кошки? – спросила я волонтера из приюта. – Из тех, кого не хотят брать в семью?
Такая кошка нашлась. Ее звали Лапочка. Кошку принесли с улицы, где она перебивалась со своим выводком из трех котят. За те полтора года, что Лапочка провела в приюте, котята выросли и были взяты в семьи, но к их матери – маленькой черной кошке с половинкой хвоста – никто не проявлял никакого интереса.
Я привезла Лапочку домой за неделю до Рождества. Скоро стало ясно, что раньше с ней плохо обращались. Лапочка была дружелюбной, любопытной кошкой, но если я пыталась погладить ее не по голове, она испуганно мяукала, отступала назад и осторожно прикусывала мою руку. Думаю, она не родилась с укороченным хвостом – кто‐то его обрезал.
Поскольку я и сама немало настрадалась от людей со злыми намерениями, то решила быть терпеливой. Главное, чтобы бедная кошка почувствовала себя в безопасности.
Вместе с Лапочкой мы переехали в хижину в горах. Я с нетерпением ждала этого переезда, рассматривая его как возможность сбежать от шума перенаселенного города и пожить среди шелеста деревьев и пения птиц.
Хижина не разочаровала. Главным ее достоинством были широкие окна, ведущие из комнат на всех трех этажах. Однако сам переезд оказался напряженным для нас обеих. В результате Лапа стала чрезмерно прилипчивой и теперь следовала за мной повсюду, куда бы я ни направлялась.
Однажды вечером, после особенно долгого и утомительного дня, посвященного распаковыванию коробок, у меня, наконец, появилась возможность расслабиться в горячей ванне. Дверь я оставила открытой. Как и следовало ожидать, Лапа явилась в ванную, запрыгнула на высокий шкаф и свернулась калачиком поверх моей чистой пижамы. Несмотря на уютную позу, она явно продолжала испытывать беспокойство и смотрела на меня сверху вниз широко раскрытыми глазами.
И тогда я поступила так, как и всегда в самые печальные моменты своей жизни: начала петь. Это не была какая‐то конкретная песня – наоборот, слова приходили спонтанно, сами собой:
– Моя дорогая, моя Лапонька, ты знаешь, что я люблю тебя…
Затем я исполнила хит американский группы «
«Не может быть, чтобы она среагировала так на песню, – подумала я. – Это просто случайное совпадение».
На следующий день, когда я пришла домой с работы, Лапа, как обычно, встретила меня у двери. Я наклонилась, чтобы погладить ее, и снова спела ту же песню. Кошка, как по команде, перевернулась на спину и задрала лапы вверх.
В последующие недели я перепробовала все песни со словом «Лапонька», какие только смогла придумать, но ни одна из них не находила отклика в кошачьей душе. Ни одна, кроме песни группы «
С тех пор прошло пять лет. Но и теперь Лапа частенько забирается ко мне под одеяло и счастливо засыпает под звуки лучшей колыбельной на свете.
Лучшая из моих шляпок
Котенок был настолько слаб, что больше напоминал птенца, выпавшего из гнезда. Его огромная голова неустойчиво балансировала над худым телом, сплошь состоящим из ребер и когтей. Корка покрывала нос изнутри и снаружи, не давая дышать, а храп было таким громким, что я слышала его даже из другого конца комнаты.
Я согласилась присмотреть за котенком в течение выходных, пока Организация по спасению животных не найдет для него подходящую приемную семью, однако интуиция подсказывала, что забрать его придется мне самой. Он был настолько же мил, насколько несчастен. И я уже придумала для него имя: Руми, в честь суфийского поэта.
Руми не было и трех месяцев, а он уже дважды избежал неминуемой смерти. Сначала его, вместе с матерью, братьями и сестрами, внесли в список для эвтаназии – переполненный городской приют не мог взять их на содержание. В самый последний момент вмешались волонтеры из Организации по спасению животных. Они забрали всю кошачью семью с собой, но во время переезда малыши подхватили серьезную респираторную инфекцию. В результате несколько из них все же умерли, а Руми провел целый месяц в стационаре ветеринарной клиники, борясь за жизнь.
Поведение Руми с самого начала показалось мне странным. Похоже, никто не научил его, что значит быть котом. И чем дольше Руми жил со мной, тем заметнее это становилось.
У него почти отсутствовало обоняние (позже ветеринар объяснил, что перенесенная в младенчестве болезнь повредила кости его носа). Он не понимал, что делать с лотком, и ему потребовалась целая неделя, чтобы разобраться с этим. Даже незначительные изменения вызывали у бедняги Руми панику, так что он распушал хвост и начинал ходить боком, словно краб.
При этом найденыш обладал милым, спокойным нравом. Было видно, что персонал клиники хорошо ухаживал за ним. Когда мы вернулись к ветеринару для осмотра, Руми любезно позволил врачам потыкать себя пальцем в нужных местах и закапать в глаза и нос. Он безропотно сидел, когда я подстригала ему когти или давала таблетки. Был ласковым, как мягкая игрушка, и больше всего любил, когда кто‐то брал его на руки и носил из комнаты в комнату.
Дома Руми не отступал от меня ни на шаг. Он встречал меня у двери и ходил за мной по квартире, а по ночам сворачивался калачиком на подушке, чтобы быть поближе к моему лицу. На третьей неделе у Руми появилась очень странная привычка: сидеть у меня на голове.
Когда это случилось впервые, я осторожно зашла в ванную, посмотрела на себя в зеркало и рассмеялась. Зрелище и впрямь было довольно нелепым: котенок венчал мою макушку, нервно впившись в волосы крошечными коготками. В следующий раз я сделала фотографии с Руми, сидящим на моей голове, и отправила друзьям. Один из них вернул мне снимок с подписью: «Это мой человек! Она была достаточно умна, чтобы полюбить меня! Пожалуй, стоит обнять ее мозг!»