Джек Хан – Когда дым ещё тёплый. Часть 2 (страница 2)

– Не смотрите, – прошептала Рене. – Они чувствуют взгляд.

Следующая палатка. Старуха с лицом, высохшим как тряпка, продавала зеркала.

– Для памяти, – прохрипела она.

В ближайшем зеркале отражался не Уилл – а он же, но в гниющем плаще, с выцветшими, мёртвыми глазами. Он моргнул первым.

Уилл отвернулся, пряча лицо в капюшон. Рене прижалась к его плечу, её пальцы скользнули по рукаву – словно удерживая не только его, но и его страх.

– Всё хорошо, – прошептала она. Её голос звучал как обещание – тёплое и твёрдое, как пламя в зимнюю ночь. – Они тебя не тронут.

Вторая рука медленно, почти небрежно скользнула к кинжалу на поясе.

Слева мужчина в белом халате торговал зельями. В каждом флаконе – голос. Смеющийся. Поющий. Кричащий. Под каждым – табличка:

"Мама, прости"

"Он здесь"

"Я больше не могу"

– Что это вообще? – выдохнул Жан. – Это же…

– Добро пожаловать в Эдемский базар, – тихо сказала Рене. – Здесь продают всё, что вмещает больная фантазия.

Он хотел переспросить: Эдемский?

Но не успел.

Справа – ящик с детскими пальцами. С ногтями, покрытыми сахарной глазурью. Как леденцы.

– Не останавливаемся, – сказала она. – Здесь – всё, что кто-то когда-то продал. Или продал бы. Или мечтает продать. Только цену никто не знает заранее.

На другой лавке, на крюках, качались туши. Слишком длинные руки. Слишком много рёбер.

Жан чувствовал, как каждая лавка оставляет след.

Он проходил – и будто исчезала часть его: в голосе, в зеркале, в стеклянном пузырьке.

Мимо пронёсся человек в чёрном, смеясь. На его спине висело нечто – женщина? тень? кукла, покрытая кровью? Они скрылись за углом. Там пели.

– Эй, красавчик, – хриплый голос из полутемной будки. Женщина с третьим глазом на лбу разливала мутную жидкость в глиняные чашки. – Попробуешь "Слезу младенца"? Чистая, как душа новорождённого. Правда, бывшего…

– Что она делает? – прищурился Жан.

– Добавь свои страхи, печень друга и сердце отца, – прошипела ведьма. – Тогда и узнаешь, ха-ха-ха…

Жан ощутил, как по спине побежали мурашки. Рука сама потянулась к рукоятке.

Страх – атакуй первым.

Пальцы сомкнулись —

– Мы идём, – твёрдо сказала Рене.

Следующий лоток. Торговец в шубе неясного происхождения, в маске, будто сделанной из лица мертвеца. Продавал зеркала.

– Только правда, – прошипел он. – Только то, что вы будете помнить в последнюю секунду.

Йорик оступился, задел ящик. Под ногой что-то хрустнуло – стекло? кость? Он отпрянул, морщась.

Чем дальше – тем плотнее становился воздух. Гул толпы превращался в чужое дыхание. Казалось, город вдыхает их.

В тени, у стены, ребёнок копался в костях, напевая:

– Косточка к косточке… папочка придёт…

Статуи вдоль площади – все слепые. Глазницы выскоблены ножом. Или они сами отвернулись.

Одна, особенно высокая, ещё "плакала" – по щекам стекала густая, как сажа, жидкость.

Под гнилыми навесами – будто снятая кожа – торговцы шептали. Не из страха, а словно боялись разбудить то, что дремлет под булыжником.

Воздух – как слизь. С привкусом железа, плесени и чего-то… недышащего. Из трещин мостовой сочился пар.

Старик с белёсой пеленой на глазах держал коконы – будто засушенные сердца.

– Сны, – хрипел он. – Сцежены из мертвецов. Только не дыши – проснутся.

Девочка с пересохшими губами держала склянки. Внутри – извивающиеся волокна.

– Чтобы спать, – сказала она. – Чтобы не видеть… что ты видел.

Женщина с половиной лица под чёрной тканью шептала в уши покупателям. Из её флаконов доносились крики – детские, одноголосые.

– Попробуй, – шептала она. – Закричишь, как тот, кого похоронили не до конца.

Мужчина с рассечёнными губами держал зуб. Свежий. С выжженным знаком.

– Клан вымер, – сказал он. – Но кое-кто из них всё ещё кусается.

А между лотками – что-то двигалось. Не крысы. Серое. Скользкое. Мелькало – как мысль, которую боишься признать своей.

Уилл оглянулся – и встретил взгляд. Маска лося. За ней – человек? нечто? Позади – десятки склянок с глазами. Торговец не предлагал. Он ждал.

– Это место стало хуже, чем я помню, – пробормотал Уилл. – И ведь это ещё не середина глубокой ночи.

– Эдемский базар, – усмехнулась Рене. – Такой сад, такие и плоды.

Где-то вскрик. Короткий. Резкий. Но никто не обернулся. Здесь – не оборачиваются.

Эдемский Базар был лицом города. Изнаночным.

Здесь продавали рабов. Сны, высосанные иглами.

Запрещённые ампулы. Лица в масках. Имена – молчат. Запах – гниль, железо, пряность. Он давил.

– Нас ведут, – прошептал Уилл. – Это не совпадение. Шаги дышат в такт.

Рене вытащила нож. Металл звякнул – коротко, будто кивнул ночи. Звук не рассеялся, а прилип к воздуху, как запекшаяся кровь.

Луна сочилась сквозь прорехи навесов. Свет – пятнами. Мир боялся светить слишком ясно. Тени – гуще тел.

Девочка. Или нечто.

На вид – лет восемь. Совсем голая. Белесая, как отваренное мясо. Кожа – в трещинах.

Глаз нет. Только гладкие впадины. Но она смотрела.

– У вас есть имя? – спросила она.

Голос – без возраста. Из колодца. Или из куклы.

Йорик застыл. Рене напряглась. Жан шагнул – и замер.

– Потому что если нет… – продолжала она, – они дадут вам своё.

На животе – шевельнулась кожа. Там, где пупок, открылся рот. Беззубый. Дышал.