Джек Фэруэдер – Добровольный узник. История человека, отправившегося в Аушвиц (страница 24)

Гиммлер рассматривал программу Т4 как один из способов устранения «непродуктивных элементов» из концентрационных лагерей — в течение зимы 1940 года в концлагерях значительно увеличилось число заболевших. Весной 1941 года Гиммлер совместно со специалистами, работавшими над программой Т4, решил отобрать больных заключенных для массового отравления газом[346].

Деринг растерянно наблюдал, как заключенные шли к ожидавшему их поезду. Эсэсовцы разложили в вагонах матрасы, подушки и принесли кофейники, чтобы сохранить ощущение праздника. Увидев, как пациенты охотно забираются в вагоны и обустраиваются там, огромный капо Кранкеманн не выдержал[347].

Говорят, он выпалил: «Идиоты, вас всех отравят газом!» Последовала паника, заместитель коменданта Фрич выхватил пистолет и приказал повесить Кранкеманна на его же собственном ремне на стропилах вагона. Другого капо, однорукого Зигрута, заставили лезть в вагон[348].

Через несколько дней в лагерь привезли вещи и одежду убитых. Один из врачей СС рассказал Дерингу, что всех их отравили угарным газом, за исключением Зигрута, которого заключенные убили в поезде. Деринг никому не говорил о своих страхах, возможно, надеясь, что это неправда, но теперь это уже не имело никакого значения. Новости потрясли медперсонал. Мысль о массовом уничтожении вызывала ужас, не сравнимый с прежним. «Отныне мы понимали, что немцы могут делать все что угодно», — вспоминал один санитар.

Прошло несколько недель после истории с поездом в Зонненштайн, и Швела потребовал новый список неизлечимых больных. Появились слухи, что будут формировать еще один состав. Витольд через подпольщиков старался предупредить как можно больше заключенных, чтобы те не записывались в «санаторий» добровольно. Деринг помог выписаться всем, кто хоть немного держался на ногах. Общее число обреченных уменьшилось, но в госпитале оставались еще сотни больных. Деринг предоставил Швеле список десятка самых тяжелых больных в надежде, что этого будет достаточно[349].

В конце августа эсэсовцы приказали отмыть блоки тщательнее обычного и предупредили заключенных, что следующий отбор может начаться в любой день. Деринг удвоил усилия, выписывая своих подопечных и подготавливая тех, кто пока еще должен был оставаться в госпитале: он объяснял, что нужно говорить, чтобы казаться как можно более здоровым, когда немцы начнут отбраковку. К сожалению, некоторые заключенные не слушали его, предпочитая верить обещанию Швелы отправить их на курорт[350].

Деринг и Витольд думали, что эсэсовцы отправят новый поезд с заключенными в Дрезден. Но, судя по ряду признаков, у немцев был другой план. Они приказали освободить штрафной блок в углу лагеря и забетонировали окна цокольного этажа. Некоторые заключенные решили, что немцы строят бомбоубежище, опасаясь наступления союзников. Другие сомневались. Дважды объявлялось о закрытии лагеря, заключенным запрещалось покидать свои бараки, но в итоге ничего не произошло, и всех выпустили[351].

На самом деле теперь эсэсовцы планировали провести следующую серию казней внутри лагеря — механизм массового отравления газом уже был хорошо отработан. Более того, нацисты собирались расширить эту программу, чтобы справиться с ожидаемым наплывом советских военнопленных. Гиммлер заключил соглашение с немецкими военными о транспортировке в Аушвиц 100 000 советских пленных. Большинство из них он надеялся использовать для рабского труда, а коммунистов и евреев — выявить и уничтожить[352].

Сентябрьским утром в госпиталь пришел Швела в сопровождении двух врачей. Было объявлено о начале отбора. Небо затянули серые тучи, воздух был тяжелым от влаги. Запах хлора в блоках бил в нос, но не мог скрыть зловоние. Швела, «маленький, кругленький, рыжевато-белокурый немец с добродушным лицом» (как описывал его Деринг), сел за стол и приказал заключенным выходить вперед по одному. Он курил и добродушно улыбался, указывая на кандидата и обещая облегчение, а пепел с его сигарет падал на пол, пока Клер отмечал номера. Деринг мог бы спасти нескольких больных, но Швеле требовалось определенное количество. Отобрали практически весь блок туберкулезных больных, и никаких отсрочек для заразных не рассматривалось[353].

Швела добавил в свой список около двухсот пятидесяти фамилий и в полдень объявил, что абсолютно удовлетворен. Он отправил медицинские карты в главное здание госпиталя, и санитары начали перевозить больных в подвал штрафного блока, чтобы те дожидались там предполагаемого поезда. Многие больные не смогли пройти необходимых ста метров самостоятельно, и санитары несли их на носилках до ступеней подвала, а затем тащили в нижние камеры на закорках[354].

Санитар Ян Вольный вспоминал, что человек, которого он нес на спине, так сильно обнимал его за шею, что невозможно было дышать, и не хотел отпускать его, когда они добрались до душных, слабо освещенных комнат. Ян смог освободиться от объятий этого человека только после того, как эсэсовец ударом сбил их обоих с ног. Ян оглянулся и увидел, как свет из лестничного проема на мгновение выхватил лицо этого больного человека, и поспешил прочь[355].

«По их испуганным лицам было видно: они догадываются, что сейчас умрут», — вспоминал Конрад Шведа, другой санитар. Он был священником и шепотом молился о тех, кого носил. Пациентов, которые были без сознания, складывали друг на друга, будто они уже умерли[356].

Остальным заключенным приказали оставаться в своих блоках. Везде ощущалось напряжение и нервозность. Никто не мог уснуть, но и говорить не хотелось.

Вечером Витольд услышал звук мощных дизельных двигателей. Кое-кто из заключенных осмелился выглянуть из окон. Позже они вспоминали, что увидели колонну грузовиков, везущих новую партию узников. Люди были в грязной военной форме. Это были советские пленные — около шестисот человек. Эсэсовцы конвоировали их в закрытый двор штрафного блока[357].

Грузовики отъехали, и лагерь погрузился в напряженную тишину. После полуночи Витольд услышал крики из штрафного блока. Голосов было много — высоких, низких. Слышны были отдельные слова, но разобрать их было невозможно. Эти ужасные звуки раздавались какое-то время, затем все стихло[358].

На следующий день, в субботу, по лагерю поползли слухи. Один заключенный видел эсэсовцев в противогазах, другой слышал, как немец жалуется, что «советские» догадались, что их ждет. В понедельник, после вечерней переклички, заключенных опять заперли, и опять что-то происходило в штрафном блоке. На следующее утро санитар по имени Тадеуш Словачек нашел Витольда и передал сообщение от Деринга. Тадеуша била дрожь, глаза округлились от ужаса. Тадеуш сказал, что той ночью, когда Витольд слышал крики, отравили газом восемьсот пятьдесят человек. Пациенты, которых они притащили, и прибывшие позже советские пленные были мертвы. Тадеуш и другие санитары почти всю ночь выносили трупы. Комендант Хёсс вызвал работников госпиталя на улицу и взял с них клятву хранить увиденное в тайне. Затем он повел их в подвал штрафного блока, надел противогаз и спустился вниз. Через несколько мгновений он появился и подал санитарам знак войти вслед за ним[359].

Двери камер были открыты, и в тусклом свете единственной лампочки санитары увидели, что было внутри. Камеры были настолько плотно набиты мертвецами, что тела людей стояли вертикально, их конечности сплелись, глаза были выпучены, рты открыты, зубы обнажены в беззвучном крике. Одежда была разорвана в тех местах, где они хватались друг за друга, у некоторых были следы укусов. Везде, где виднелась плоть, кожа имела темный синеватый оттенок. Одна и та же картина открывалась в каждой камере. Дальше по коридору находились пациенты госпиталя — их в камеры набилось не так много. Похоже, они поняли, что произойдет, поэтому у некоторых изо рта и ноздрей торчали тряпки. На полу валялись маленькие голубые шарики, которые кто-то из санитаров опознал как вещество, используемое для дезинсекции — «Циклон Б». Здесь уже пахло разлагающейся плотью[360].

У нескольких санитаров началась рвота, но Генек, работник госпитального морга, не потерял самообладания и велел остальным убирать тела пациентов — они не так сильно переплелись друг с другом, как пленные. Санитары стали носить тела наверх в душевую, по двое на каждый труп, но оказалось, что быстрее просто тащить их по гладкому полу. Пациенты были голые, а на пленных оставалась одежда, и их надо было раздеть. Одежду, сигареты, памятные мелочи побросали в кучу. Иногда кто-нибудь из эсэсовцев тихонько клал в карман какую-нибудь безделушку, думая, что никто не видит[361].

Снаружи остался Теофиль, другой работник морга. Он следил за погрузкой трупов на телеги, где мертвые подвергались последнему унижению: им открывали рты и выдирали плоскогубцами золотые коронки и зубные протезы. Затем тела доставляли в крематорий. Санитары работали всю ночь, но осилили только половину камер.

К концу своего рассказа Тадеуш еле ворочал языком, слова были почти неразличимы. Разве вы не видите, сказал он, это только начало. Теперь, когда немцы поняли, как легко убивать, что мешает им отравить нас всех?[362]

На следующую ночь санитары вернулись в штрафной блок, чтобы закончить выгрузку трупов. Тела начали раздуваться и были скользкими из-за моросившего дождя. Чтобы крепче держать тела, санитары цепляли к рукам и ногам мертвецов свои ремни. Генек увидел, как одна из телег, куда загрузили восемьдесят тел, качнулась и опрокинулась, и одного из санитаров засыпало грудой трупов, которые скользили по земле, как мокрая рыба. Другие санитары поспешили на помощь задыхающемуся товарищу. Охранники СС засмеялись и привели еще нескольких медработников, в том числе Деринга, чтобы таскать тела в крематорий. Морг был уже полон, и трупы сложили у двери[363].