Джек Фэруэдер – Добровольный узник. История человека, отправившегося в Аушвиц (страница 18)
Александр нанял велорикшу и по мокрым от дождя, серым улицам Варшавы поехал к своему двоюродному брату Стефану Дембинскому, который тоже был членом «Мушкетеров». Стефан впустил Александра в квартиру и накормил его. Многое изменилось в Варшаве за шесть недель, пока Александр был в концлагере. Стену из кирпичей и колючей проволоки в гетто почти достроили, из «арийского квартала» города были принудительно выселены еврейские семьи. Поляки захватывали те еврейские дома, которые не присвоили себе немцы. Гетто могли опечатать в любой момент, и плакаты на углах улиц предупреждали, что евреи, которые окажутся за пределами гетто, будут расстреляны. Катастрофически не хватало еды, свирепствовали болезни, особенно сыпной тиф[256].
Александру потребовалось несколько дней, чтобы договориться о встрече с лидером «Мушкетеров» Стефаном Витковским и с заместителем руководителя подполья Ровецким. После ареста Витольда большинство варшавских ячеек Сопротивления влились в основную организацию, которой руководил Ровецкий. Но некоторые организации, например «Мушкетеры», туда не вошли. Эксцентричный авиаинженер Витковский слишком высоко ценил свою независимость, чтобы подчиняться приказам Ровецкого. Однако они решили совместно собирать разведданные с целью использования наиболее эффективных рычагов воздействия на Англию — единственную европейскую страну, способную прийти на помощь Польше[257].
Рассказ Александра о происходящем в лагере подтверждал, что нацисты своими преступлениями против заключенных грубо нарушают международное право. Эти доказательства и нужны были Ровецкому. Гаагская конвенция 1907 года защищала права военнопленных и обеспечивала некоторую защиту гражданских лиц от необоснованного ареста и жестокого обращения. Отчет Витольда наверняка вызовет протест со стороны международного сообщества. Еще более важное значение имел призыв разбомбить лагерь: это могло побудить союзников к совместным действиям против немцев[258].
Ровецкий записал отчет Витольда и приложил его к донесению об общей обстановке в Польше. В отчете приводились факты бесчеловечного обращения с заключенными в лагере, а также схема расположения складов с продуктами питания, одеждой и, возможно, оружием и боеприпасами.
В документе сообщалось: «Заключенные просят польское правительство, ради всего святого, атаковать эти склады и положить конец их мучениям». Бомбардировка вызовет панику и даст заключенным шанс бежать. «Если они [заключенные] умрут в результате авиаудара, это будет для них облегчением, учитывая условия, в которых они живут», заявлялось в отчете. Отчет заканчивался словами Витольда о том, что это «срочное и тщательно взвешенное обращение» узников[259].
Перед Ровецким встала проблема: как доставить донесение в Лондон. После оккупации Франции польское правительство в изгнании под руководством Владислава Сикорского, генерала и бывшего премьер-министра умеренных взглядов, перебралось в Лондон. У Ровецкого был радиопередатчик, но пользоваться им следовало осторожно, чтобы избежать обнаружения. Отправлять донесение с курьером было не менее рискованно. Прошлой осенью немцы сумели внедрить в сеть Ровецкого своих шпионов, поэтому теперь нужно было искать новый маршрут. Витковский предложил использовать в качестве курьера свою знакомую — аристократку Юлию Любомирскую. Она планировала бежать в нейтральную Швейцарию со своей сводной сестрой[260].
В начале ноября Юлия с докладом и инструкциями села в поезд, который отправлялся в Швейцарию. Добираться до Женевы пришлось больше суток — расстояние составляло более 1500 километров, но поезда ходили регулярно. Юлия доставила отчет Станиславу Радзивиллу, временному поверенному Польши в Лиге Наций[261].
Подготовка следующего этапа заняла несколько недель. Дипломатическое представительство привлекло брата Стефана Дембинского, Станислава, который тогда находился в Женеве. Он согласился доставить документы через незанятый регион на юге Франции и через Пиренеи в Мадрид. Дембинский добрался до испанской столицы примерно 10 декабря и передал бумаги вместе с короткой запиской польскому резиденту. Оттуда отчет с дипломатической почтой отправился Сикорскому в Лондон[262].
Сикорский никак не мог наладить конструктивные отношения со своими британскими покровителями. Англичане знали о Польше очень мало и считали поляков странными, неуправляемыми иностранцами с трудно произносимыми именами. Говорят, Уинстон Черчилль однажды назвал польского военачальника Кажимежа Соснковского «Созл… как-то так». В докладе правительства Великобритании польский министр иностранных дел Август Залеский охарактеризован как человек, который «славится своей ленью», а про министра финансов Адама Кока сказано, что он «дружелюбен, но не птица высокого полета». О самом же Сикорском англичане думали, что он, пожалуй, худший из всех[263].
«[Его] тщеславие колоссально, и, к сожалению, его поощряют, когда он демонстрирует это здесь в определенных кругах, — заметил британский посол в польском правительстве в изгнании сэр Говард Кеннард. — Нужно что-то делать, чтобы он понял: на нем свет клином не сошелся»[264].
Донесение с просьбой о бомбардировке, 1940 год
Сикорский был хорошо осведомлен об интригах своих противников и не менее разочарован своими британскими покровителями, которые проигнорировали его предупреждения о немецком блицкриге и пренебрежительно относились к польской армии, несмотря на то что во время Битвы за Британию{8} 303-я Варшавская истребительная эскадрилья сбила больше немецких самолетов, чем любое другое подразделение[265].
Владислав Сикорский. Ок. 1941 года.
Еще хуже было то, что Англия не восприняла всерьез его предыдущие сигналы о военных преступлениях Германии. На тот момент название «Аушвиц» ни о чем не говорило британским чиновникам, хотя они понимали роль системы немецких концлагерей в подавлении сопротивления нацистам. В 1939 году британское правительство опубликовало Белую книгу, где были описаны случаи жестокого обращения с заключенными в лагерях Дахау и Бухенвальд. Но англичане проявляли осторожность, публикуя информацию о нацистских преступлениях, чтобы избежать обвинений в нагнетании напряженности. Во время Первой мировой войны правительство страны использовало вымышленные истории о жестоких преступлениях немцев (например, что они делают мыло из трупов), и это вызвало всеобщее недоверие. Кроме того, британские чиновники скептически относились к сообщениям правительств других стран. Фрэнк Робертс, исполняющий обязанности первого секретаря Центрального департамента Министерства иностранных дел Великобритании, даже позволил себе усомниться в достоверности польских донесений. Пока англичане ограничивались общими фразами, осуждая «жестокое обращение немцев с гражданским населением Польши, нарушающее принципы международного права»[266].
Еще одна сложность для Сикорского заключалась в следующем: как обратить внимание Британии на преступления нацистов в Польше, если сама она подвергается разрушительным бомбардировкам со стороны Германии. В сентябре 1940 года Гитлер приказал провести серию бомбардировок, нацеленных на Лондон и другие города. Он стремился уничтожить инфраструктуру страны и сломить волю народа. В течение всей осени Лондон бомбили почти каждую ночь. Было сброшено 27 500 бомб, погибли 18 000 человек, в основном в районе Ист-Энда и доков, сотни тысяч жителей города остались без крова. Немцы использовали и зажигательные, и фугасные бомбы, поэтому по ночам в разных частях города полыхали страшные пожары[267].
Когда бомбардировщики находились в двенадцати минутах полета от города, начинали выть сирены и жители прятались в подвалах и других укрытиях. Бомбоубежища быстро заполнялись, и люди искали спасения в церковных склепах, под железнодорожными мостами и в лондонском метро. По вечерам на платформах сидели «подземщики» — так их стали теперь называть. Власти не одобряли использование станций метро в качестве укрытий, но все-таки согласились раздавать кое-где чай и булочки и проводили медосмотры, чтобы выявить вшей и чесотку. Люди, получившие контузию, иногда не выходили на поверхность в течение нескольких дней, чтобы никто не занял их место. Некоторые граждане жаловались на состояние бомбоубежищ в бедных районах города и думали, что у состоятельных лондонцев, например евреев, убежища лучше, чем у других. Такая точка зрения выражала массовый антисемитизм, но не соответствовала реальности. Большинство людей все же приспособились к тяжелым обстоятельствам, и дух товарищества сплотил собратьев по несчастью[268].
В мае слабого Чемберлена сменил Черчилль. Новый премьер-министр посещал пострадавшие от бомбежки районы и встречался с выжившими людьми. Ночью с крыши своего бункера Черчилль видел полуразрушенный город. Моральный дух англичан не был сломлен, но в остальном ситуация складывалась не лучшим образом: британцы увязли в боях с итальянскими войсками в Африке, на единственном активном фронте, а поставкам продовольствия и оборудования через Атлантику угрожали немецкие подводные лодки. Америка пока наблюдала за происходящим со стороны. Размышлять о судьбах тех, кто оказался в ловушке на континенте, не было времени[269].