Джеффри Линдсей – Последний дубль Декстера (страница 75)

Я так углубился в эти приятные мечты, что даже не заметил, как выехал на магистраль номер один и направился по ней на юг, к Новому Дому. Машины фыркали, и сигналили, и еле плелись, но я покорно плелся вместе со всеми, думая только о том, что очень скоро произойдет с тем, кто заслужил это более любого другого.

Я свернул с магистрали налево и через несколько минут оказался на месте. Сначала я проехал мимо и проверил, на месте ли кто. Перед воротами гаража стоял маленький кабриолет с поднятым верхом; за ним виднелся поставленный кое-как минивэн Риты. Фул-хаус, полный дом, только козырная карта на стол еще не выложена.

Я проехал дальше, продолжая всматриваться в окрестности на предмет наблюдателей, но не увидел никого, ничего необычного. Обычный спальный район среднего класса, каким ему и положено быть. Вдоль улицы выстроились скромные порядочные дома, излучавшие сытое удовлетворение хорошо проведенным днем. Велосипеды, прислоненные к деревьям, скейты и ролики на дорожках, спорящие друг с другом за первенство ароматы с полудюжины кухонь. Но на улице не было никого и ничего. Никто не смотрел с крыльца или даже из окна, и все оказалось ровно таким мирным и безмятежным, как я и надеялся.

Я оставил машину в квартале от дома, под кроной большого баньянового дерева, достал из-под сиденья любимый нож для разделки мяса и вышел из машины. К этому времени стемнело окончательно, и я набрал полные легкие этой темноты, позволив ей разбежаться по всему телу, вдоль по позвоночнику, по коже лица до самых кончиков ушей, и вместе с этим я ощутил, как холодное, скользкое спокойствие берет управление на себя и медленно, осторожно подталкивает вперед, навстречу решительным действиям.

Поверх крыши автомобиля мы смотрим вдоль улицы в сторону нашего дома. На крыльце, над входной дверью горит свет. Нам плевать на это: его лучи нас не коснутся. Мы будем заходить с заднего двора, держась в тени за оградой. Мы просочимся сквозь разбитую клетку над бассейном и подберемся к черному ходу. Ключ с нами уже не одну неделю, и с его помощью мы проникнем в дом, и навалимся на Роберта, а потом начнем и не остановимся до тех пор, пока не останется ничего.

Глубокий вдох, возвращающий голове уверенность и ясность, и холодная вечерняя темнота окутывает нас теплом и освещает путь, и ночные ароматы бьют в ноздри, и все ночные шорохи и шепоты сливаются в барабанный бой охоты, и мы идем под этот бой вперед, вперед…

Медленно, осторожно, шаг за шагом подбираемся мы к Дому. В гостиных у соседей мерцают телевизоры, и все вокруг нормальненько, все так, как должно быть, все тип-топ, все чики-пики – все, кроме дерзкого Монстра, медленно спешащего навстречу приятному вечеру с милыми развлечениями, не совсем обычными для этого сонного пригорода.

Мы уже добрались до ограды, и все до сих пор так, как выглядит обычно, как этому положено, и мы делаем остановку для верности, а когда все и дальше выглядит как обычно, мы бесшумно ныряем в темноту палисадника и медленно, плавно скользим вдоль ограды в сторону заднего двора.

Все так же, беззвучно, мы рывком пересекаем единственную освещенную полоску газона и останавливаемся за стволом лайма в десяти футах от клетки бассейна, там, где с каркаса свисает большой кусок оторванного пластика, и мы стоим там и не делаем ничего, только переводим дух, и ждем, и прислушиваемся, и присматриваемся.

Проходит несколько минут, а мы не двигаемся с места и не издаем ни звука; мы терпеливы, как и положено хищнику. Ничего не происходит. Ни звука, ни вида, ни запаха, но мы все равно не шевелимся, только ждем и наблюдаем. Отсюда хорошо видно боковую стену дома; в одном окне что-то неярко мерцает – скорее всего, источник света находится не в этой комнате. Так, смотрим на задний фасад. Вот она, наша дверь, а рядом другая – откатная, стеклянная, и еще окно. В этом последнем окне горит яркий свет, а сквозь стеклянную дверь видно еще один, неяркий, от поставленной на пол лампы.

Но ближе к нам, в нашей двери, нет ничего, кроме лишенной света тени, и ничто не шевелится, и нас охватывает радость за то, что все верно, все готово, все снова так, как нам хотелось, как всегда, когда мы выходим на охоту. И наконец, когда довольно долго уже в доме нет никакого движения, мы трогаемся с места, из теней у бассейна, по желтеющей траве газона под козырек над дверью.

Мы останавливаемся, взявшись за дверную ручку и прижавшись ухом к дверному полотну: ничего. Ничего, кроме негромкого шелеста кондиционера. Все тихо, все готово и ждет, и вот теперь мы достаем из кармана ключ от Нашего Нового Дома – что новее, больше, светлее и ярче нашего старого, дома, готового к замечательной семейной жизни, которой в нем никогда больше не будет, потому что эта мечта строилась в клубах кальянного дыма, на призрачных картинах галлюцинаций, полных надежды, и это заблуждение развеялось как мираж… да оно и было миражом. И все, что от него осталось, – холодная зола. Но это не важно. Важно только одно: эта ночь, и этот нож, и Нужное Мгновение.

Вот оно: Декстер с ножом в руке и его цель. Всего остального больше нет, только это скольжение сквозь тень, внезапный удар, холодный отблеск лезвия в темной комнате, а потом сдавленные стоны по мере того, как Истина медленно, злорадно прорывается сквозь завесы и принимается за дело. Вот что важно, что было и что будет, и в мире нет ничего, кроме этого Темного Предназначения, и нет другого времени, кроме сейчас, и мы вставляем ключ в скважину, и после одного оборота дверь медленно открывается.

Дюйм, другой, третий… дверь медленно, осторожно приоткрывается на шесть дюймов, и мы снова делаем паузу. Ни движения, ни звука, никаких признаков ничего, только темные стены с исходящим от них слабым запахом краски.

Все так же медленно и осторожно мы открываем дверь шире, достаточно широко, чтобы боком проскользнуть внутрь, и мы так и делаем, и в мгновение, когда мы пытаемся бесшумно закрыть ее за собой, мы слышим хруст падающего на пол арбуза: БАМЦ, и темная комната вокруг нас вдруг вспыхивает сверхновой звездой, а затылок пронзает ослепительная боль, и падая лицом вперед из тупого удивления в полную боли черноту, мы успеваем еще исполниться ужасным осознанием нашей совершенной безмозглости, а гаденький голосок самосознания шепчет на ухо: А я ведь предупреждал!

И в последнее мгновение перед тем, как чернота окончательно захлестывает все, кроме жалости к себе, я слышу другой тонкий голосок – знакомый, капризный и полный яда голос одиннадцатилетней девочки, и голос этот звучит непривычно властно:

– И вовсе не обязательно было бить его так сильно…

А потом – к счастью для меня или для тех беспомощных ошметков, которые от меня остались, за руль садится черная пустота, правящая в бесконечный, лишенный жизни туннель.

Глава 35

Довольно долго не было ничего, кроме темноты. Ничего не шевелилось, а если и шевелилось, то я все равно не мог это увидеть в темноте. Только лишенная времени, дна и мыслей, формы и цели чернота – и мне это нравилось.

Потом где-то вдали, на горизонте забрезжила, пробиваясь сквозь эту черноту, замаячила боль. Она назойливо гнала прочь покой, становясь сильнее с каждым ударом своего пульса, делаясь ярче, разбегаясь побегами, которые рвали темноту на части, гнали ее прочь. И в конце концов боль выросла в большое раскидистое дерево, с корнями глубоко в скале, и ветви его растянулись во все стороны, освещая темноту, и вот – нате! – оно заговорило.

Это я, Декстер.

И – надо же! – темнота тоже отозвалась ему.

Привет, тупица.

Я очнулся. Не уверен, что это было к лучшему: очень уж сильно болело, так что лежать без сознания нравилось мне гораздо больше. Но как бы мне ни хотелось свернуться калачиком и вернуться в забытье, пульсировавшая в затылке боль назойливо намекала, что надо очнуться и жить со своей безбрежной тупостью.

Поэтому я очнулся. В голове путалось, меня мутило, и я не очень хорошо понимал, что и как, но я очнулся. Я совершенно точно знал, что не спал, а лежал без сознания, и мне показалось, что этому должно найтись какое-то очень важное объяснение. Однако в моем оглушенном, полном боли состоянии я не мог думать об этом, да и ни о чем другом, поэтому не стал и пытаться выбраться из той тупости, которая привела меня сюда. Вместо этого я сделал попытку встать.

Это получилось так себе. Говоря точнее, ни одна из частей моего тела не действовала так, как ей полагалось. Я попробовал поднять руку; она по какой-то причине оказалась у меня за спиной. Она сдвинулась на пару дюймов, потащив за собой другую руку, а дальше застопорилась и вернулась на прежнее место за моей спиной. Я попробовал пошевелить ногами: они чуть подались, но отказывались делать это порознь – похоже, их тоже что-то удерживало вместе.

Я сделал глубокий вдох. Это оказалось больно. Я попытался думать, и это оказалось еще больнее. Все причиняло боль, и я не мог двигаться; это показалось неправильным. Может, со мной что-то случилось? Возможно, – но как это узнать, если я не могу двигаться и ничего не вижу? Моя голова, борясь с болью, выдала-таки на-гора одну или две мысли, из которых кое-как склепала ответ: ты ничего не можешь узнать, потому что не способен двигаться и ничего не видишь.