Джеффри Линдсей – Декстер во тьме (страница 42)

— Почему?

— Потому что я уже решил, что сделаю, и вы не сможете мне помешать.

Если быть предельно откровенным, на уме у меня было несколько способов, какими я мог бы остановить его, но, увы, ни один из них, какое бы развлечение они ни доставили, не прошел бы строгие требования Кодекса Гарри, а значит, я не смогу ими воспользоваться.

— Полагаю, подсластить пилюлю не получится? — спросил я.

Он искоса глянул на меня и пискнул:

— Насколько сладкой она могла бы быть, по-вашему?

— Ну, я намеревался произнести «пожалуйста» и расточать улыбки.

— Не годится. Если по большому счету.

— Винс сказал, что вы предполагаете по пятьсот долларов с прибора?

— Я не предполагаю! — рыкнул он. — И мне насрать на то, чтобы вести счет вашим гребаным грошам.

— Конечно-конечно, — попробовал я малость смягчить его. — В конце концов, это же не ваши гроши.

— Ваша подружка подписала гребаный контракт, — заявил он. — Я могу делать все, что только взбредет мне в голову.

— Так должно же быть хоть что-то, чтобы я смог слегка сбить цену? — с надеждой спросил я.

Рычание стихло, сменилось его фирменным взглядом искоса.

— Не добьетесь. Даже в суде.

— Тогда что же мне делать?

— Если вы имеете в виду, что вам делать, чтобы заставить меня передумать, — ничего. Ничегошеньки во всем белом свете. Люди вокруг квартала в очереди стоят, лишь бы нанять меня… У меня на два года вперед все расписано, и я делаю вам большое одолжение. — Его косой взгляд расширился до почти сверхъестественного. — Так что готовьтесь к чуду. И к очень изрядному счету.

Я встал. Мэнни явно старался быть непреклонным во всем, а я ничего не мог с этим поделать. Не скрою, хотелось бросить эдак что-нибудь вроде: «Вы еще обо мне услышите», — только и в этом особого смысла тоже не было. Так что я улыбнулся в ответ и, произнеся: «Что поделаешь», — вышел из квартиры. Пока за мной закрывалась дверь, я слышал, как он уже вопил на Фрэнки:

— Христа ради, шевели своей толстой жопой и убери все это говно с моего гребаного пола!

Я шел к лифту, когда почувствовал, как ледяной стальной палец прошелся по моему затылку, и всего на миг ощутил легкое волнение, будто Темный Пассажир попробовал пальцем ноги воду и убежал, убедившись, что она слишком холодная. Я замер как вкопанный и медленно огляделся в холле.

Ничего. В самом конце коридора какой-то мужчина возился с газетой перед своей дверью. В остальном же холл и коридор были пусты. Всего на мгновение я прикрыл глаза. «Что?» — спросил я. Увы, ответа не получил. Я по-прежнему был один. И если только кто-то не пялился на меня в глазок одной из дверей, тревога была ложной. Или, что скорее, желаемое я принял за действительное.

Я вошел в лифт и поехал вниз.

Когда дверь лифта закрылась, Наблюдатель распрямился, все еще держа газету, которую взял с коврика. Отличный образчик маскировки, может и еще раз сработать. Он пристально вгляделся в коридор, гадая про себя, что такого интересного могло быть в другой квартире, но, по сути, это не имело значения. Надо — выяснит. Обязательно выяснит все, что делал тот, другой.

Медленно досчитав до десяти, Наблюдатель не спеша направился по коридору к квартире, которую посетил тот, другой. Хватит минуты, чтобы выяснить, зачем тот, другой, приходил туда. И тогда…

Наблюдатель не очень-то понимал, что на самом деле прямо сейчас творилось в голове у того, другого, только такое быстро не делается. Пришла пора надавить по-настоящему, вывести того, другого, из пассивного состояния. Наблюдатель ощутил редкий импульс игривости, пробивавшийся сквозь темное облако силы, и услышал трепет темных крыльев внутри.

Глава 25

Занимаясь изучением человеческих существ в течение жизни, я обнаружил: как бы усердно они ни пытались, но так и не отыскали способа предотвратить наступление утра понедельника. А они, конечно же, очень старались, но понедельник всегда наступает, и всем трутням приходится возвращаться в их тоскливую жизнь рабочих буден, заполненных бессмысленным трудом и страданиями.

Мысль эта всегда бодрила меня, и, поскольку мне нравилось приносить с собой счастье, куда бы я ни пришел, я сделал свой маленький вклад в смягчение удара неизбежного утра понедельника, прибыв на работу с упаковкой пончиков, которые исчезли в том, что можно назвать только сварливым безумием, еще до того, как я добрался до своего рабочего стола. Я сомневался — и очень серьезно, между прочим, — чтобы у кого-то была более весомая причина для угрюмости, однако этого не скажешь, глядя, как они расхватывают мои пончики и брюзжат на меня.

Винс Масука, похоже, разделял общий настрой на сдержанные страдания. Он с выражением ужаса и недоумения на лице втиснулся в мою уютную каморку. Это выражение, должно быть, давало понять о чем-то очень трогательном, потому что казалось почти искренним.

— Господи, Декстер! — бормотал он. — Господи Иисусе!

— Я пытался сберечь один для тебя, — сказал я, полагая, что бо́льшая часть его страданий могла относиться к лицезрению пустой упаковки для пончиков.

Однако он отрицательно повел головой:

— Господи, не могу поверить в это! Он мертв!

— Уверен, это никак не связано с пончиками.

— Бог мой, ты же собирался навестить его. Навестил?

Тут разговор заходит в ту точку, где по крайней мере один из его участников вынужден понять, о чем, собственно, идет речь, и я решил, что мы этой точки достигли.

— Винс, я хочу, чтобы ты глубоко вдохнул, начал с самого начала и сделал вид, что мы с тобой говорим на одном языке.

Он уставился на меня, будто он был лягушкой, а я цаплей.

— Черт! — ругнулся он. — Ты что, ничего знаешь, да? Срань Господня!

— Винс, умение пользоваться языком у тебя скудеет. Ты от Деборы набрался?

— Декстер, он мертв! Тело нашли прошлой ночью.

— Ну тогда я уверен, он и останется мертвым настолько, что ты успеешь рассказать мне, что за чертовщину ты несешь.

Винс моргнул, глядя на меня, глаза его вдруг округлились и увлажнились.

— Мэнни Борке, — выдохнул он. — Его убили.

Готов признать: реакция у меня была смешанная. С одной стороны, я определенно не сожалел, что кто-то другой убрал мелкого тролля, так как я бы не смог по этическим причинам. Однако, с другой стороны, теперь я вынужден будут искать другого организатора банкетов… Ах да, еще, наверное, придется дать какие-то показания детективу, ведущему расследование. Досада боролась с облегчением, но тут я вспомнил, что еще и пончики закончились.

Словом, верх в моем отношении к событию одержало раздражение от мысли обо всех неприятностях, какие оно сулило. Тем не менее Гарри достаточно вымуштровал меня, чтобы я понимал: в нормальной жизни не принято демонстрировать подобное отношение, когда узнаешь о смерти знакомого человека. Вот и я старательно придал своему лицу выражение, похожее на шок, озабоченность и скорбь.

— Вот это да! — протянул я. — Понятия не имел. Известно, кто это сделал?

— У него даже врагов не было, — покачал головой Винс, явно будучи не в курсе, какой неправдой прозвучали бы его слова для всякого, кто когда-либо имел дело с Мэнни. — То есть я хочу сказать, все от него были просто в восторге.

— Знаю. Его и в журналах печатали и все такое.

— Поверить не могу, что кто-то мог сотворить с ним это, — сказал Винс.

Если честно, то я поверить не мог, что кто-то так долго терпел, чтобы сотворить с ним это, но, похоже, говорить так было бы невежливо.

— Ничего, полиция разберется. Кому дело передали?

Винс глянул на меня, словно я спросил, как он думает, взойдет ли солнце утром.

— Декстер, ему голову отрезали, — с изумлением произнес он. — Точно так же, как тем трем в университете.

В молодости, на волне старательного вживания в общество, я какое-то время играл в футбол, и однажды мне так саданули в живот, что несколько минут я вздохнуть не мог. Сейчас я испытал примерно такое же ощущение.

— Ого! — вырвалось у меня.

— Так что, естественно, дело поручили твоей сестре.

— Естественно. — Меня кольнула нежданная мысль, а поскольку я всю жизнь был преданным поклонником иронии, то задал вопрос: — А его, случайно, не изжарили?

Винс покачал головой:

— Нет.

Я встал со словами:

— Пойду поговорю с Деборой.

Когда я прибыл в квартиру Мэнни, Дебора не была расположена к разговорам. Склонившись, она смотрела, как Камилла Фидж сыпала порошком возле ножек стола у окна в поисках отпечатков пальцев. Головы она не подняла, и я шмыгнул на кухню, где Эйнджел-не-родственник нагнулся над телом.

— Эйнджел, — обратился я к нему с вопросом, поскольку с трудом заставлял себя верить своим глазам. — Там и вправду женская голова?

Тот кивнул и ткнул в голову ручкой: