Джеффри Линдсей – Декстер в деле (страница 24)

Помню, как-то раз сидел я на огромном баньяне у нас во дворе (потому что, честно говоря, все наши соседские дети просиживали на деревьях, даже вырастая из того возраста, который можно было бы считать оптимальным для древолазания). Отличное, удобнейшее дерево баньян — с широкими горизонтальными ветвями, этакий клуб для любого человека, не достигшего восемнадцати лет.

Итак, сидел я на дереве, пытаясь сойти за нормального человека в глазах соседей. Я был в том возрасте, когда все начинает меняться, и уже успел заметить, что меняюсь совсем иначе, чем другие. С одной стороны, меня в отличие от остальных мальчишек не поглощали целиком и полностью попытки заглянуть под юбку к Бобби Гелбер, когда та карабкалась на дерево. А с другой…

Когда Темный Пассажир принялся нашептывать мне свои черные мысли, я осознал, что эта сущность присутствовала во мне всегда, только до сих пор не разговаривала. Теперь, когда мои сверстники начинали тайком почитывать порнушку, эта сущность наполняла мои сны картинками совсем другого плана, в стиле ежемесячника «Вивисекция». Хотя образы, являвшиеся мне, поначалу тревожили и пугали, со временем они начинали казаться все более и более нормальными, неизбежными, желанными и, наконец, необходимыми. Другой же голос, не менее громкий, твердил мне, что это неправильно, дико, очень опасно. И по большей части между голосами наступала ничья, а я ничего не делал, лишь мечтал, как все мальчишки моего возраста.

В одну чудесную ночь две мои шепчущие армии сошлись вместе: я тогда заметил, что собака Гелберов по кличке Бадди мешает маме спать непрерывным лаем. Плохо. Мама умирала от неизлечимой таинственной хвори, которая называлась «лимфома»; ей требовался крепкий сон. Мне пришло в голову, что помочь маме, дать ей поспать было бы очень хорошо, и оба голоса согласились, что это так (один, впрочем, не слишком охотно, зато второй, более темный, с такой готовностью, что даже закружилась голова).

Получилось, что на Путь Декстера вывела брехливая псина Бадди. Конечно, вышло неуклюже и гораздо более грязно, чем я рассчитывал, но вместе с тем… ах, как же хорошо, и правильно, и необходимо!

В последующие месяцы я проделал еще несколько небольших экспериментов: тщательно планируя место, более аккуратно выбирая себе друзей для новой игры, ведь даже в жаркую пору самопознания я понимал, что, если бы исчезли все домашние питомцы в округе, кто-нибудь неизбежно начал бы задавать вопросы. Впрочем, тут бездомная животина, там велосипедная экскурсия в другой район… каким-то образом юному Люку Вейдеру все сходило с рук; я мало-помалу научался счастью быть собой. Кстати, поскольку я чувствовал сильную привязанность к этим скромным экспериментам, то закапывал их результаты поблизости, за кустиками на заднем дворе.

В то время все казалось мне таким невинным и чудесным, и мне так хотелось иногда вернуться, посмотреть на куст и согреться теплым отблеском воспоминаний… Но первую свою ошибку я уже допустил.

В тот беспечный день я сидел на баньяне и наблюдал за Гарри. Отец припарковал машину, вышел и остановился. Лицо у него было «рабочее», этакая гримаса «я все перевидал, и мне тут мало что понравилось». Гарри надолго застыл у машины, с закрытыми глазами, и так стоял, не делая вообще ничего, только вдыхая и выдыхая.

А когда открыл глаза, на лице у него сделалось выражение «я дома и очень этому рад». Тогда я соскочил с дерева и подбежал к нему.

— Декстер! — обрадовался он. — Как дела в школе?

Конечно, ничего особенного в школе не было, все как всегда, но я уже научился отвечать как положено.

— Хорошо. Изучаем коммунизм.

Гарри кивнул:

— Это важно знать. Столица России?

— Москва. А раньше был Санкт-Петербург.

— Неужели? — удивился отец. — А зачем поменяли?

Я пожал плечами:

— Они теперь атеисты. Им не положено иметь Санкт-что-нибудь, поскольку ни в каких святых они больше не верят.

Гарри приобнял меня за плечи, и мы пошли к дому.

— Невесело, должно быть, — заметил он.

— А ты разве не… гхм… боролся с коммунистами? — спросил я, не решаясь произнести желанное «убивал». — На флоте?

Гарри кивнул:

— Верно. Коммунизм — это угроза нашему образу жизни. Поэтому важно его победить.

Мы подошли к двери, и отец легонько подтолкнул меня внутрь, к аромату свежего кофе, которым Дорис, моя приемная мама, непременно встречала Гарри с работы. Дорис еще была не так больна и ждала его в кухне.

Дальше они проделали свой ежедневный ритуал, состоявший из кофепития и негромкой беседы, — картинка совершеннейшей семейной идиллии, которую я бы сразу же позабыл, если бы не кое-что еще в тот вечер.

Дорис легла. В последнее время она стала ложиться спать все раньше и раньше, по мере того как рак прогрессировал и ей требовалось принимать все больше обезболивающих лекарств. Мы с Гарри и Деборой, как обычно, устроились перед телевизором. Смотрели какую-то комедию, не помню точно. Их тогда много всяких показывали, все однотипные, из серии про «Смешные нацменьшинства» или «Белого человека». Казалось, единственная цель этих передач заключалась в том, чтобы показать нам, какие мы на самом деле похожие, несмотря на наши незначительные отличия.

Я все ждал хоть намека и на мою причастность к остальным, но ни Фредди Принс, ни Редд Фокс никогда не бросались с ножом на соседей. Впрочем, остальным, похоже, передача нравилась. Дебора хохотала, у Гарри на лице играла довольная улыбка, а я усиленно старался держаться незаметно среди всего этого веселья.

Во время финальной сцены развязки, когда нам вот-вот предстояло узнать, насколько мы все похожи, и пасть друг к другу в объятия, в дверь позвонили. Гарри слегка нахмурился, но поднялся с дивана и пошел открывать, одним глазом посматривая в телик. Поскольку я уже догадался, чем закончится кино, а нарочитые объятия меня особенно не трогали, я стал наблюдать за Гарри. Он включил уличное освещение, посмотрел в глазок и распахнул дверь.

— Гус? — удивленно сказал он. — Входи!

Гус Ригби был старейшим другом Гарри на службе. Они были свидетелями друг у друга на свадьбах, потом Гарри стал крестным отцом у дочери Гуса, Бетси. После развода Гус по праздникам частенько гостил у нас в доме (хотя теперь пореже, с тех пор как Дорис заболела) и всегда приносил йогуртовый пирог с лаймом.

Но сейчас вид у него был не особенно праздничный, и никаких гостинцев он не принес. Он был злой и измотанный и сказал только:

— Поговорить надо.

— О чем? — спросил Гарри, держа дверь нараспашку.

Гус рявкнул:

— Отто Вальдес на свободе!

Гарри уставился на друга:

— Как он умудрился выйти?

— А, все его адвокат, — объяснил Гус. — Твердит про превышение полномочий.

Гарри кивнул:

— Ты его знатно потрепал, Гус.

— Он детей насиловал! — возмутился Гус. — Что мне, с ним целоваться?

— Ладно, — произнес Гарри, закрыл дверь и запер на замок. — О чем ты хочешь говорить?

— Он теперь за мной охотится. Телефон звонит — и молчат, лишь дышат в трубку. Но я знаю, он это! И мне под дверь записку сунули…

— Что лейтенант сказал?

Гус покачал головой:

— Я сам хочу все сделать. Частным порядком. Хочу, чтобы ты помог.

Такие удивительные совпадения бывают только в настоящей жизни: кино закончилось взрывом хохота с экрана буквально в тот самый момент, когда Гус договорил свои слова. Дебора тоже рассмеялась и наконец повернулась взглянуть, кто пришел.

— Привет, дядя Гус! — сказала она.

— Здорово, Дебби! — отозвался он. — Хорошеешь с каждым днем.

Дебс насупилась. Моя сестра уже тогда стеснялась собственной красоты.

— Спасибо, — буркнула она.

— Идем на кухню. — Гарри взял Гуса за локоть и повлек прочь.

Я отлично понимал, что отец тащит гостя на кухню для того, чтобы мы с Деборой не услышали, о чем они будут говорить, и, вполне естественно, от любопытства мне еще сильнее захотелось их подслушать. В общем, поскольку Гарри не сказал мне явно: «Сиди тут и не подслушивай!»… Да и вообще, какое же это подслушивание?!

Короче, я как бы ненароком встал с дивана и пошел по коридору в сторону ванной. Потом остановился, оглянулся — очередная передача уже целиком поглотила Дебору, так что я скользнул в затененный уголок коридора и стал слушать.

— …в суде решат, — говорил Гарри.

— Уже дорешались! — выкрикнул Гус. Я в жизни не слышал, чтобы он так сердился. — Ты чего, Гарри, сам не знаешь, что ли?

— Нельзя творить самосуд, Гус.

— А может, и зря, черт побери!

Повисла пауза. Хлопнула дверца холодильника, со щелчком открыли банку пива.

— Слушай, Гарри, — наконец промолвил Гус. — Мы давно с тобой копы…

— Уж скоро двадцать лет.

— Неужели ты никогда не задумывался, что система попросту не работает? Что самые большие сволочи ухитряются избежать тюрьмы и снова выходят на улицы? А?

— Это не значит, что у нас есть право…

— А у кого тогда есть право, Гарри?! У кого, если не у нас?

Опять долгая пауза. Наконец Гарри заговорил — очень тихо, мне пришлось напряженно вслушиваться, чтобы разобрать слова.