Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 10)
Казалось, все было подготовлено для проведения самой важной* реформы в Православной церкви за последние два столетия. Однако в последний момент Николай II, уже имея выработанный комиссией проект, решил отказаться от идеи созыва Поместного собора. После печального опыта первых двух государственных дум он, вероятно, не хотел создавать еще один форум для концентрации и выражения враждебных взглядов и уж тем более не испытывал никакого желания реставрировать должность патриарха, который мог бы оспаривать его власть и ослаблять его религиозное влияние на массы верующих. И в этом отношении он нашел решительную поддержку со стороны Столыпина{61}.
Слабость переформированной Православной церкви оказалась самым роковым из всех недостатков царской России последних лет ее существования. Ведь все цари, и Николай II в особенности, постоянно претендовали на роль богоизбранных правителей, и тем не менее они всячески унижали и обедняли Церковь, которая должна была представлять убедительные подтверждения этим притязаниям. Правда, православная вера крестьянства была достаточно прочной и с давних пор представляла собой важнейший элемент общинного порядка, но она была примитивной и окостеневшей в своих формах. А Церковь из-за своего переформированного положения оказалась неспособной перекинуть мост между низкой и высокой культурой, чтобы тем самым найти адекватный ответ на вызовы времени и справиться с проблемами, порожденными возрастающей социальной мобильностью масс и повышением уровня их образованности{62}.
В структурном же плане Церковь, лишенная представительного форума для обмена мнениями между духовенством и мирянами, становилась весьма уязвимой для интриг, как это случилось, например, с пресловутым «старцем» Распутиным. Один вид развратного полуграмотного сектанта, подбиравшего кандидатов для Священного синода, более чем что бы то ни было дискредитировал монархию в последние годы ее существования.
Гражданское общество
Пока государство медленно реформировалось, а Церковь не реформировалась вообще, общество развивалось чрезвычайно быстрыми темпами. Долгосрочные последствия реформ Александра II уже стали приносить свои плоды. Россия быстро становилась более урбанизированной, более просвещенной и более разноликой страной, а политические реформы 1905—1906 гг. означали, что различные социальные и этнические группы получили больше возможностей для осуществления своих надежд и чаяний.
Одним из самых серьезных показателей подобной эволюции можно считать возрастание роли прессы. Между 1900 и 1914 гг. количество периодических изданий в стране утроилось, а количество газет увеличилось в десять раз. Пик роста приходился на период после 1905 г. как результат ослабления цензуры вообще и предварительной в частности. Хотя власти все еще сохраняли за собой право налагать штрафы, приостанавливать выпуск издания и даже закрывать те из них, которые публиковали «ложную информацию», «провоцировали беспорядки» или «возбуждали враждебное отношение населения к органам власти, государственным служащим, военным или правительственным институтам»{63}.
Легализация политических и профессиональных организаций привела к тому, что врачи, учителя и адвокаты стали выпускать свои собственные журналы и откровенно обсуждать на их страницах профессиональные проблемы, причем даже в тех случаях, когда они имели политическую подоплеку. Новые публикации распространялись отнюдь не только среди узкого круга образованной публики. Некоторые газеты в больших городах были специально адресованы рабочим и другим представителям социальных низов. Так, например, за два года своего издания газета «Копейка» имела тираж примерно 250 тысяч экземпляров{64}.
Существование Думы значительно упрощало удовлетворение амбиций падких до широкой известности издателей: они имели право передавать каждое сказанное в парламенте слово депутатов, вне зависимости от его политической окраски. В 1912 г., например, когда газета октябристов «Голос Москвы» опубликовала письмо, в котором утверждалось, что Распутин является членом богопротивной секты, весь дневной выпуск был конфискован. Но лидер октябристов Гучков обошел запрет, выступив в Думе с запросом, содержащим полный текст этого письма, после чего оно было беспрепятственно опубликовано во всех российских газетах{65}.
Таким образом, после 1905 г. Россия фактически стала частью мирового информационного потока со всеми его проблемами ответственности, сенсационности и свободы слова. Газеты с удовольствием сообщали о всевозможных преступлениях, фактах насилия, скандалах, а их было предостаточно, чтобы держать читателей в постоянном напряжении. Терроризм, фантастическая карьера Азефа и бесстыдные похождения Распутина практически не исчезали с первых полос ежедневных газет, а все это, безусловно, не могло не дискредитировать власти предержащие и прежде всего самого государя императора. С другой стороны, то большое значение, которое уделялось в прессе событиям культурной жизни, интеллектуальным проблемам, сообщениям из других стран и нерусских регионов империи, помогало гражданам страны выработать собственное самосознание, понять место России в современном мире, которое в известном смысле уже не определялось исключительно царем или Православной церковью{66}.
Однако рабочие так и не смогли принять полноправное участие в формировании гражданского общества. В 1905— 1906 гг. они получили право создавать свои профсоюзы и даже объявлять забастовки по экономическим причинам. Создавая многочисленные общества взаимной помощи, организуя библиотеки и чайные, выпуская газеты и листовки, профсоюзы за короткое время превратились в важнейший центр всего рабочего движения. За время работы Первой и Второй Думы рабочие депутаты часто выступали на профсоюзных митингах с сообщениями о текущих проблемах законотворческой деятельности парламента{67}.
После переворота 3 июня 1907 г. власти вновь попытались обуздать деятельность профсоюзов и навязали им более строгий контроль. Полиция, ссылаясь на чрезвычайные полномочия, установила за ними тщательное наблюдение и без колебаний разгоняла митинги и закрывала местные отделения профсоюзов. В результате работодатели все реже и реже советовались с профсоюзами, число членов профсоюзов уменьшилось вследствие бездействия и разочарованности. В конце концов выжили лишь те профсоюзы, в которых существовало тесно сплоченное ядро социалистических активистов, в большинстве своем меньшевиков, хотя и большевики не прекращали агитацию среди рабочих и в 1912—1914 гг., даже-подчинили своему влиянию один или два крупных профсоюза{68}.
С ослаблением профсоюзов рабочее движение снова стало фрагментарным и дезорганизованным. В 1912 г. по всей стране прокатилась волна массовых выступлений, вызванных расстрелом рабочих на Ленских золотых приисках в Сибири. Возглавляемые молодыми, энергичными и в высшей степени нетерпеливыми рабочими, которых уже не смогли удержать социалистические вожди, эти волнения достигли небывалого размаха и часто поднимались до уровня радикальных политических требований, однако затихли так же быстро, как и начались, не оставив сколько-нибудь заметного следа. Все говорило о том, что рабочие, особенно высококвалифицированные и образованные, доведены до отчаяния и не видят перед собой других возможностей для выражения своих требований. При этом они не получали практически никакой помощи от других классов и социальных групп. И даже накануне войны, в июле 1914 г., когда все промышленные районы Санкт-Петербурга были перекрыты баррикадами, остальная часть столицы жила своими обычными заботами{69}.
Именно в результате такого пренебрежительного отношения властей к рабочим у тех выработалось убеждение, что их роль при существующем порядке чрезвычайно мала. Как говорилось на рабочем митинге на одном из крупных заводов в Петербурге в сентябре 1915 г.: «Мы грудью отстоим наше отечество, если нам дадут: полную свободу слова, печати и стачечного движения, полное равноправие всех народов России. 8-часовой рабочий день и когда отберут все помещичьи земли в пользу нищего крестьянства»{70}.
Переоценка традиций интеллигенции
Образование Государственной думы способствовало переоценке статуса России как нации и статуса интеллигенции как самопровозглашенной защитницы ее национальных идей. Поражение революции 1905гг. породило серьезные вопросы относительно того, что интересы интеллигенции и народа неизбежно совпадают в их общей борьбе против самодержавия. Интеллигенция, обладая определенными профессиональными качествами, не могла существовать без соответствующего • образования и права собственности, и ей было очень неловко поддерживать ТС политические течения, которые с пренебрежением относились к культуре вообще И к уважению законов в частности. Этот упрек в адрес интеллигенции был главным мотивом изданного в 1909 г. сборника «Вехи». В нем откровенно говорилось, что интеллигенция несет такую же ответственность за политическое банкротство России после революции 1905 г., что и правящий режим.
Экономист Сергей Булгаков, бывший марксист и диссидентствующий кадет, доказывал, что интеллигенция сосредоточила все свои духовные силы на служении народу, всячески идеализируя его. Для интеллигенции наука, воспринимаемая в духе однобокого детерминизма, становилась символом веры, а народ — своеобразным идолом, и все это привело к тому, что ее представители окончательно утратили веру в личную свободу человека, в автономную ценность искусства, в свободную от предубеждений науку, истину или доброту. С их точки зрения истиной и добром является лишь то, что служит народу, а наука и искусство имеют ценность только в том случае, если они повышают его сознательность или способствуют устранению нищеты. В результате, делает вывод Булгаков, интеллигенция стала поклоняться человечеству и перестала верить в Бога{71}. Он, как и многие другие православные верующие, считал наиболее важным восстановление истинной соборности в Православной церкви и полное отделение ее от государства. Только в таком случае, по его мнению, она может сыграть ведущую роль в национальном возрождении.