Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 1 (страница 56)
Так как дворянство занимало очень важное место в этой схеме, Екатерина в 1785 г. жаловала дворянам грамоту. Еще раньше, в 1762 г., дворяне уже были освобождены от обязанности нести государственную службу. Теперь они должны были иметь свои собственные общества в каждой губернии и уезде. Эти общества не вели учет своих членов. Любой дворянин, имевший соответствующий чин, владевший пусть даже небольшим количеством земли и крепостных крестьян, мог стать его членом. Дворянский статус мог быть аннулирован только за поступок, не совместимый с представлением о чести дворянина, и только после разбирательства, проводимого самими дворянами.
Дворяне-землевладельцы, таким образом, стали первым сословием в России, получившим законные гарантии своих корпоративных прав. Больше того, благодаря жалованной грамоте принадлежавшие им земля и крестьяне фактически стали их частной собственностью{360}.
Такое положение дел привело на первых порах к созданию в России жизнеспособного гражданского местного управления. Правящий класс, объединенный западнической культурой, владельцы крепостных крестьян и представители первых восьми разрядов Табели о рангах теперь занимали посты в центральных и местных органах управления, командные посты в армии и могли быть приняты на дипломатическую службу. Джон Ле-Донн заметил по этому поводу, что «крепостничество неотделимо от политического превосходства дворянства, законных прав на престол правящего дома и судьбы Великой России»{361}.
В то же время крепостничество вытеснило почти половину населения страны за пределы досягаемости государства и закона, исключив тем самым возможность выяснить правовым путем, кто же кого уполномочен закрепощать и каким образом следует обращаться с крепостными{362}.
Екатерина пожаловала грамоту и городам, но предусмотренные в ней привилегии оказались значительно слабее. Предполагалось также жаловать грамоту государственным крестьянам. Она закрепила бы за ними права собственности и корпоративный статус, обеспечиваемый законодательно через сельские общины. Проект жалованной грамоты государственным крестьянам был завершен, но она по неизвестным причинам никогда не была издана. Возможно, Екатерина опасалась, что такая грамота станет причиной беспочвенных ожиданий среди крепостных крестьян, чей общественный статус значительно снизился бы, если бы подобная грамота была дарована государственным крестьянам{363}.
При отсутствии фундаментального законодательства и эффективно действующих общественных объединений, кроме тех, что позволено было образовывать дворянам, мы можем рассматривать ведущие дворянские фамилии и их взаимоотношения в качестве основополагающей субстанции Российского государства. Без их постоянных усилий и отождествления себя с новым европеизированным порядком Россия после смерти Петра вновь могла стать жертвой очередной Смуты, как это уже было после смерти другого безжалостного и деспотичного царя, Ивана IV{364}.
Ядро нового общества и государства составляли армейские офицеры, в первую очередь офицеры гвардейских полков. Представители даже самых известных фамилий считали за честь занимать командные посты в этих полках, а дворяне более скромного происхождения стремились дослужиться до них. Ле-Донн писал, что русские армейские офицеры «составляли политическое объединение правящих фамилий в столицах, а их протеже — в полках». Офицеры «выполняли те самые функции, которые отличали правящий класс: защищали общество от иноземных и внутренних врагов»{365}.
Их корпоративный дух, так никогда и не прижившийся в гражданских учреждениях, стал решающим обстоятельством для выживания Российского государства между смертью Петра I в 1725 г. и восшествием на престол Екатерины II в 1762-м.
Петр 1 стремился отменить существовавшую систему наследования, основанную на кровном родстве, так как она ограничивала волю монарха. В результате в XVIII столетии потомки двух фамилий по линии Алексея Михайловича необдуманно захватили трон с помощью гвардейцев и были свергнуты с него теми же самыми способами.
Формирование дворянства нового типа на деле оказалось весьма продуктивным. Сперва молодые аристократы неохотно посещали «цифирные школы», где надо было изучать математику, навигацию и инженерное дело. Однако они на удивление быстро начали проникаться духом петровских перемен. Возможно, отправной точкой здесь стало открытие кадетских корпусов, которые, как мы знаем, несмотря на свое название, предназначались для воспитания не только армейских офицеров, но и будущих граждан. Помимо практических знаний воспитанники постигали азы преподавания культуры, этикет и изящные манеры, необходимые тем, кому приходилось общаться с европейской аристократией{366}.
Некоторое время спустя дворяне осознали, что приобретенные знания выделяют их из среды простолюдинов. Другими словами, образование стало предметом гордости. Ради поддержания своего общественного статуса дворяне усваивали и распространяли культуру, которую некоторые их соотечественники считали порождением Антихриста.
Молодых дворян посылали учиться в университеты Франции и Германии, сначала организованно, группами, как бесправных школяров, позднее индивидуально по их собственному выбору. В результате к концу XVIII в. представители лучших дворянских семейств говорили по-французски в обществе и иногда даже дома. Родной же язык предназначался только для общения со слугами и детьми. Русские дворяне начали впитывать западноевропейскую культуру, которая стала неотъемлемой частью их духовной жизни. Находясь в России, они страдали от ее отсутствия, так же, как индийские принцы, получавшие в конце XIX в. образование в частных английских школах, вернувшись домой, тосковали по утонченному интеллектуальному общению, которое они познали в молодости.
Однако Россия в отличие от Индии была не колонией, а суверенным государством, одной из сильнейших европейских великих держан. Характерный для культуры колониальных стран разрыв между элитой и массами был в России особенно неуместен. Некоторые историки рассматривают русское дворянство как инопланетян в своей собственной стране. Василий Ключевский писал о дворянах как о людях, которые старались, будучи дома, окружать себя иностранцами и сами были иностранцами в собственной стране. Марк Раев также предполагал, что опыт европейских путешествий и образования «денационализировал» русских дворян{367}.
Рассуждая на эту же тему, Мишель Конфино указывал на то, что дворяне продолжали служить в российских учреждениях. По истечении срока службы они могли удаляться в свои поместья и посвящать себя местным делам. Многие оставили нежные воспоминания о своем деревенском детстве, когда их воспитывали крепостные няньки и они росли вместе с крепостными детьми{368}.
Конфино, несомненно, прав: русское дворянство оставалось абсолютно русским, и его трудно упрекнуть в отсутствии любви к своей родине. На самом деле, это были первые сознательные патриоты России. Хотя Ключевский и Раев тоже по-своему правы. Дворянская «русскость» очень сильно отличалась от крестьянской и в не меньшей степени от купеческой или церковной. Это была «русскость» имперская, сосредоточенная в кадетских корпусах, гвардейских полках и императорском дворце. Она была насыщена общественными и культурными ценностями, усвоенными во Франции и Германии.
Дворянские поместья были своеобразными островками европейской культуры, хотя самим дворянам они зачастую казались варварскими поселениями. Атмосфера русской деревни была важна для них, но это было нечто другое. Существовала разница между «российским» и «русским», между имперской и этнической Россией, и эта разница станет решающим обстоятельством для развития страны в XIX в. Русская нация не могла состояться без слияниях этих двух составляющих, но давление империи в дальнейшем все больше и больше разделяло их.
Система сбора налогов и ее экономические последствия в России XVIII в
Основным механизмом сбора налогов, посредством которого правительства Петра 1 и его преемников оплачивали огромные военные расходы, была подушная подать, в окончательной форме введенная в 1724 г. Ею облагались все мужчины тягловых (подлежавших обложению налогом) сословий. Это были крестьяне, включая крепостных, и горожане.
Вопрос о том, насколько сильно возросло налоговое бремя в результате введения этого налога, остается спорным, но три аспекта абсолютно очевидны. Во-первых, с тех пор как подушный налог начал взиматься с каждого в одинаковом размере, невзирая на количество земли и собственности, он стал чрезвычайно несправедливым, и тем, кто едва мог платить его, было очень тяжело.
Во-вторых, с того времени, когда общины были повязаны «круговой порукой», они должны были сообща восполнять недостачу. Это обстоятельство поддерживало стремление к тому, чтобы никто не опустился ниже уровня бедности. Другими словами, подушная подать порождала и усиливала фискально мотивированный эгалитаризм.
В-третьих, несмотря на то что этот налог было довольно легко подсчитать, для большей эффективности приходилось проводить постоянные переписи населения, что было трудно и дорого. К тому же проведение их в полном объеме требовало, чтобы налогооблагаемое население, сельское и городское, закреплялось на тех местах, где оно жило и работало. Для этого в 1724 г. были введены внутренние паспорта, и Петр начал официальную кампанию по регистрации «всех нищих, бродяг и беглых» и возвращению их в общины, где бы они стали облагаться налогом{369}.