Джеффри Хоскинг – История Советского Союза. 1917-1991 (страница 96)

Для простых рабочих и служащих Андропов установил режим жёсткой трудовой дисциплины с примерными наказаниями нарушителей. Одно время милиция даже устраивала облавы в магазинах и кинотеатрах и хватала тех, кто должен был находиться на работе. В результате этой кампании, возможно, производственные показатели 1983 г. несколько улучшились. Но через несколько месяцев кампания захлебнулась: кроме прочих причин, использование рабочего времени в личных целях объяснялось тем, что у людей не было иной возможности раздобыть в магазинах дефицитные товары. Большинство советских людей было уверено, что они имеют полное право делать это по условиям неформального «социального контракта»: «Вы делаете вид, что платите, мы делаем вид, что работаем». Конечно, лишить людей этого права можно, только серьёзно улучшив снабжение продовольственными и потребительскими товарами и услугами. В противном случае грозила опасность вызвать серьёзное недовольство населения, но ни один советский руководитель не был готов к новому Новочеркасску.

После тишайшего брежневского правления Андропов произвёл в кадровой политике небольшое землетрясение. В течение года он заменил 20% министров и первых секретарей обкомов партии. Некоторые были уволены в рамках кампании по борьбе с коррупцией. Что касается остальных, то маловероятно, что их смещение объясняется желанием влить новую кровь и заменить «поколение Брежнева» — на самом деле средний возраст секретарей обкомов несколько увеличился.

Как бы то ни было, но персональные перестановки не могли серьёзно помочь делу. Не только в СССР, но и в зависимых от него государствах все больше ощущалась нужда в радикальных переменах. Совершенно неразрешимыми без таких перемен в самом сердце советской державы представлялись два кризиса — польский и афганский.

Если чехословацкий пример 1968 г. показывал, насколько опасными могут быть реформы, то польский кризис 1980–81 гг. ясно давал понять, насколько губительным может быть их отсутствие. В 1970-е гг. Герек в преувеличенной форме проводил типично советскую экономическую политику — обеспечение роста тяжёлой промышленности с помощью импорта западных высоких технологий. Оплачивать их приходилось при помощи займов, и страна ещё больше увязла в долгах, особенно во время кризиса цен на энергоносители 1973–74 гг. Он разразился в самый разгар польской программы индустриализации. В то же время промышленный рост основывался на малопродуктивном сельском хозяйстве. Малопродуктивность его не была вызвана колхозным строем (после реформы 1956 г. оно было, в основном, частным). Причина была в другом — как и в СССР, сельскохозяйственный сектор в целом имел пониженный, статус и страдал от недостатка капиталовложений. Чтобы недостатки сельскохозяйственного производства не приводили к чрезмерному повышению цен на продовольствие в городах, польское правительство — опять же подобно СССР — направляло туда гигантские субсидии, которые периодически начинали серьёзно угрожать стабильности всей финансовой системы.

Польские рабочие не только сохранили, но и приумножили традиции 1956 г. — в этом и состоит радикальное отличие от Советского Союза. Были запрещены заводские комитеты, так что в кризисные моменты им приходилось защищать свои интересы иным, прямым способом. Например, когда правительство приходило к выводу, что продовольственные субсидии вышли из-под контроля, и их следует компенсировать повышением цен. В 1970 г. такое решение привело к рабочим протестам и демонстрациям, что и положило конец правлению Гомулки. В 1976 г. рабочие вновь бросили смелый вызов властям. Так, например, в Радоме они прошли от машиностроительного завода к зданиям, где размещались партийные учреждения, и подожгли их. Несколько рабочих ворвались в привилегированную номенклатурную столовую и захватили там недорогое и очень качественное мясо. Они вынесли его толпе, которая скандировала: «Красная буржуазия!». В соответствии с общепринятой уже стратегией подавления рабочих волнений для начала власти удовлетворили их требования и остановили рост цен. Потом арестовали многих рабочих, некоторые из них были избиты.

Эти-то аресты и вызвали к жизни феномен, дотоле в социалистических странах неведомый. Для того, чтобы оказывать арестованным и подвергавшимся дурному обращению рабочим правовую и финансовую помощь, для организации борьбы за их освобождение и расследования беззаконий небольшая группа интеллектуалов, во главе которой встал Яцек Куронь, создала Комитет защиты рабочих (КОР). Эта организация в известном смысле последовала примеру советских диссидентов конца шестидесятых годов: они действовали так, как если бы Польша действительно была такой республикой, как это было записано в её конституции. На этой основе они составляли воззвания, под которыми могли подписаться социалисты и либералы, католики и атеисты, националисты и интернационалисты. Куронь и его единомышленники отвергали всякую идеологию, поскольку та не столько объединяет, сколько разъединяет людей. Заключив устойчивый союз с рабочими, они пошли дальше советских диссидентов. Возможно, этому способствовало объединявшее их чувство принадлежности к польскому народу и Католической церкви.

Во всяком случае, именно это сотрудничество оказалось решающим фактором во время следующего кризиса. Летом 1980 г. правительство опять подняло цены на продовольствие. Рабочие верфи им. Ленина в Гданьске начали забастовку протеста против новых цен и увольнения популярного на верфях рабочего лидера. Вскоре они оказались в центре национального движения протеста, все участники которого получали из подпольных газет информацию о событиях во всех регионах Польши и разъяснения членов КОР относительно целей политической борьбы и её тактики. В результате забастовщики расширили свои требования, и, когда правительство наконец согласилось пойти на переговоры, ему были предъявлены требования фундаментальных политических изменений: право создавать профсоюзы, свободные от партийного руководства и с правом на забастовки, отмену цензуры в печати и гарантированный допуск к средствам массовой информации всех социальных групп и религиозных ассоциаций. В Гданьске между правительством и рабочими, которых возглавлял электрик Лех Валенса, было подписано соглашение, где признавалась «руководящая роль партии». Тем не менее оно привели к глубоким изменениям польской политической системы, поскольку не только рабочим, но и другим социальным группам было гарантировано право создавать свои организации и публично выражать своё мнение. «Солидарность», новый свободный профсоюз, создание которого было санкционировано достигнутым соглашением, за две недели получил 3 миллиона новых членов и вскоре достиг своей максимальной численности в 9 миллионов. В то же время люди массами покидали коммунистическую партию. Крестьяне также проявили неожиданную способность к самоорганизации и потребовали права создать свою собственную «Солидарность» — позже они его добились.

Но в политике эта организация не могла играть решающую роль. Дело в том, что «Солидарность» была по-прежнему связана по рукам и ногам «руководящей ролью партии» и страхом перед угрозой советской оккупации. Этот парадокс поставил лидеров «Солидарности» в очень трудное положение: она обладала колоссальной негативной властью, но позитивной, необходимой для проведения эффективных реформ, у неё не было. Ей противостояли мало изменившиеся Коммунистическая партия и служба безопасности, которые рассчитывали восстановить «порядок» как можно быстрее. Экономика уже до летних событий была в глубоком кризисе, и в результате волнений он усилился. Для того чтобы остановить дальнейший спад, партия и «Солидарность» должны были действовать в тесном сотрудничестве — но на это они решительно не были способны. Партия даже не предала гласности полную и откровенную информацию об экономическом положении страны. «Солидарность», в свою очередь, не могла требовать жертв от рабочих, поскольку отношения, основанные на полном взаимном доверии, у неё с партией не сложились. В истории «Солидарности» это было время кризисов, зачастую провоцировавшихся местными партийными работниками или полицией. Нередки были забастовки и демонстрации, которые плохо организованные отделения «Солидарности» не могли предотвратить, даже если хотели этого.

В этих условиях «Солидарность» быстро сделалась чем-то большим, чем просто профсоюз: она стала своего рода вместилищем народных чаяний, что один западный журналист назвал «светским крестовым походом за национальное возрождение». Её роль в экономической жизни необходимым образом быстро вывела её за пределы собственно экономики. Принятая на общенациональном конгрессе в сентябре 1981 г. программа «Солидарности» провозглашала:

«Мы думали не только о хлебе, масле и колбасе, но и о справедливости, демократии, правде, законности, человеческом достоинстве, и свободе совести, и восстановлении республики. Все самые простые ценности настолько утратили свою притягательность, что, не восстановив их, нечего было и думать об улучшении чего-либо. Экономический протест должен одновременно быть и социальным протестом, а социальный протест — моральным протестом».