Джеффри Хоскинг – История Советского Союза. 1917-1991 (страница 71)
Содержание доклада Хрущёва также было компромиссным, поскольку, в силу необходимости, оно должно было соответствовать целям руководства партии, которое теперь разделилось. Хрущёв датировал начало сталинских репрессий 1934 г., и таким образом оправдал всю предшествующую политику — разгром различных «оппозиций», Шахтинское дело и все последующие процессы «спецов», жестокости коллективизации. Более того: Хрущёв обвинил в репрессиях только самого Сталина и руководителей службы безопасности и ушёл от вопроса об ответственности за них — как о своей собственной, так и своих коллег в Президиуме! Таким образом, Хрущёв ясно обозначил границы допустимой дискуссии по этому поводу. Он специально подчёркивал оправданность сверхбыстрой индустриализации, необходимость коллективизации, открещиваясь от политики, которая могла бы ассоциироваться с левой или правой оппозицией.
Основное внимание в секретном докладе Хрущёва было сосредоточено на продолжительных по времени репрессиях против руководителей партии и государства и известных общественных деятелей. Почти каждый, кто был упомянут Хрущёвым, принадлежал к высшим слоям номенклатуры. Если исключить упоминание о нескольких депортированных народах, он ни слова не сказал о простых рабочих, крестьянах и служащих. Совершенно недвусмысленно доклад Хрущёва можно назвать мерой предосторожности, которую правящая верхушка предприняла с целью обезопасить себя от самого духа сталинской политики, который мог бы вдохновить кого-либо из наследников диктатора. По существу, Хрущёв намекал на то, что Коммунистическая партия и — в особенности — её Центральный комитет продолжали существовать совершенно отдельно и — конечно же — в условиях повышенной опасности, поскольку продолжали соблюдать «ленинские нормы партийной жизни», несмотря на то, что диктатор их за это преследовал. Апелляция Хрущёва к ленинским традициям показывала, что именно они являются программой на будущее. «Культ личности» предполагалось заменить «коллективным руководством», так же строго предполагалось следовать и нормам партийного устава (т.е. регулярно должны были проводиться съезды и пленумы Центрального комитета), должна широко внедряться практика «критики и самокритики» и неукоснительное соблюдение норм Советской конституции и «социалистической законности». Как мы увидим, Хрущёв действительно по-своему пытался следовать этим нормам.
Речь Хрущёва произвела настоящую революцию в умах советских людей (и это вовсе не преувеличение). То же случилось и в Восточной Европе. Это стало важнейшим и единственным фактором, сокрушившим ту смесь страха, фанатизма, наивности и «двоемыслия», которая была человеческой реакцией на коммунистическую власть — в зависимости от личного темперамента, ума и положения в обществе.
Неудивительно, что в Восточной Европе, где корни сталинизма были пока слабы, речь Хрущёва вызвала немедленную реакцию, принимавшую подчас насильственные формы. Наиболее сильным было возмущение со стороны рабочих, обманутых наследников «народных республик», а также научной и творческой интеллигенции, постоянно волновавшейся под гнётом жестокой и монопольной идеологической ортодоксии. Напряжённость стала нарастать с 1953 г., и особенно сильно после того, как Хрущёв прекратил вражду с Тито, признав тем самым законность «различных путей к социализму».
Польские интеллектуалы отреагировали первыми. Они начали возрождать клубы и дискуссионные группы, которые были столь характерны для довоенного времени. Особенно широкой известностью пользовался Клуб Кривого Круга[23], сложившийся вокруг молодёжного журнала Po prostu («Просто»). На встрече, организованной правительственным Советом по культуре и искусству, состоявшейся в марте 1956 г., поэт Антон Слонимский заявил:
В июне к интеллигенции присоединились рабочие. На промышленном предприятии ЗИСПО в Познани началась забастовка против повышения производственных норм, что для рабочих означало понижение реальной заработной платы. На демонстрации, направлявшейся к центру города, рабочие несли плакаты с надписями «свободы и хлеба» и «цены ниже, зарплату выше». Но по пути к ним присоединились горожане, которые выступали уже под чисто политическими лозунгами: «Свободу кардиналу Вышинскому!» (глава Католической церкви в Польше) и «Долой советскую оккупацию!». Демонстранты напали на здание радиоцентра (откуда глушились западные радиостанции) и на полицейский участок. В город были введены внутренние войска службы безопасности, после чего начались массовые столкновения. По официальным сообщениям, в них погибло пятьдесят три и было ранено около трёхсот человек.
Эти убийства не только привели к забастовкам в других промышленных центрах, но также породили тяжёлый кризис в самом партийном руководстве. Довольно значительная его часть заявила, что забастовки не были результатом «происков империализма», как заявила официальная печать, но явились следствием ошибочной политики. Они требовали вернуть Владислава Гомулку, который в 1951 г. был арестован по обвинению в «титоизме»; в 1954 г. его тихо выпустили на свободу. После суетливых визитов в Польшу высших советских руководителей Советский Союз, постепенно пришёл к выводу, что это было бы наилучшим решением проблемы, более удачным, чем подавление волнений при помощи советских танков.
Программой Гомулки был «национальный коммунизм». Этот термин подразумевал сочетание патриотизма (вплоть до дозволения сдержанных антирусских настроений) с поисками «особых путей к социализму». Тут польский опыт имел кое-что общее с Югославией: крестьянам было разрешено выходить из колхозов и снова заняться земледелием на собственных небольших участках земли. На заводах решения администрации контролировались выборными рабочими советами. Тем не менее один фактор был специфически польским: речь идёт о той степени свободы, которую получила Католическая церковь. Начиная с 1939 г., она все больше и больше оказывалась в центре национальных и духовных устремлений народа. Одним из первых шагов Гомулки было освобождение кардинала Вышинского. По соглашению, которое было между ними достигнуто, государство гарантировало церкви право вести преподавание религии в школах по желанию родителей (такое желание изъявили практически все). Церковь в обмен на это согласилась признать легитимность социалистического государства и поддерживать его социальную политику в целом. Небольшая группа католических депутатов была допущена в Сейм (польский парламент). Эта фракция получила название «Знак» и стала единственной не находящейся под прямым контролем коммунистической партии фракцией во всех парламентах Восточной Европы.
Поначалу казалось, что при Гомулке Польша действительно предложит миру альтернативную модель социализма. Однако под давлением Советов она с течением времени все в большей степени возвращалась к нормам коммунистической системы. Это прежде всего относится к рабочим советам — они были снова поглощены партийной системой номенклатуры, и таким образом сделались вполне безобидными. Постепенно ужесточалась цензура. Но кое-что из отвоёванного в столь трудной борьбе всё же сохранилось: частное сельское хозяйство, ремесленничество и торговля, а также относительная независимость церкви. Вообще Польша оставалась живым свидетельством, что тот тип общества, который связан с нэпом, может, постоянно отстаивая свои права и бдительно их охраняя, существовать и при коммунистическом правительстве. Отдельные социальные группы населения способны были отвоевать себе известную долю независимости. Однако значения этого не стоит преувеличивать, чтобы всё-таки правильно оценить ситуацию. Партийно-государственная иерархия ни в малейшей степени не была удовлетворена сложившимся положением, постоянно старалась урезать эти свободы и в полном объёме восстановить контроль партии над всеми сторонами жизни общества.
В Венгрии такому именно повороту событий много способствовали события 1956 г. Нараставшее в этой стране недовольство дольше, чем в Польше, сдерживалось правительством сталиниста Ракоши. В Венгрии партия была настолько чужда народу, что в реальной политике сложился вакуум, который готова была заполнить любая группа, обладавшая хоть сколько-нибудь подлинным моральным авторитетом. Как и в Польше, первоначально эту роль взяли на себя писатели. Искрой, от которой вспыхнуло движение протеста, стала серия митингов, проведённых кружком Петефи (названном так по имени известного венгерского поэта-романтика девятнадцатого века). Они, в частности, требовали исключения Ракоши из партии, суда над главой службы безопасности Фаркашем и реабилитации его жертв. Выдвигались также требования возрождения Патриотического народного фронта (послевоенной коалиции партий под «руководством» коммунистов) как политического форума, представляющего реальные партии, и установления рабочего контроля на заводах.
Как мы уже имели возможность убедиться на примере Польши, такая программа могла оказаться вполне приемлемой для советского руководства. Но 23 октября, после поступления вдохновляющих новостей из Польши, на студенческих митингах и уличных демонстрациях прозвучали уже совсем иные требования: свободы прессы, свободных выборов и вывода советских оккупационных войск. Символично, что статуя Сталина в Будапеште была сброшена с пьедестала и разбита, а национальный флаг поднят с дырой на месте вырезанного изображения серпа и молота.