Джеффри Хоскинг – История Советского Союза. 1917-1991 (страница 40)

Страдала не только партия. Чистки выбивали руководителей во всех областях жизни по всей стране. Самой страшной была резня, учинённая среди высших армейских офицеров, при этом растущая фашистская угроза использовалась в качестве предлога для повышения бдительности. Среди арестованных и казнённых оказались маршал Тухачевский, нарком обороны и основной стратег Красной Армии; начальник Генерального штаба маршал Егоров; командующий Особой Дальневосточной армией маршал Блюхер, который за два месяца до своего ареста, в октябре 1938 г., нанёс поражение японцам в серьёзном инциденте у озера Хасан; командующие Киевским и Белорусским военными округами, которые находились в непосредственной близости к особенно уязвимой западной границе; командующие Черноморским и Тихоокеанским флотами. К 1940 г. оказались арестованными трое из пяти маршалов, трое из трёх командующих армиями первого ранга, двенадцать из двенадцати командующих армиями второго ранга и шестьдесят из шестидесяти семи командующих корпусами. Та же участь постигла 70% командиров дивизий и полков и 60% политкомиссаров. Такое нанесло бы сокрушительный удар любой армии. Тем более серьёзны были последствия репрессий для армии, которая заботливо создавала свой высший офицерский корпус в течение двух десятков лет, начав этот процесс в условиях, ни в малейшей степени не способствовавших успешному его завершению. Репрессии обрушились на Красную Армию в тот момент, когда она готовилась к своей самой главной войне. На совещании германского генералитета в январе 1941 г. Гитлер кратко дал понять, какие надежды породили у него эти убийства в стане потенциального противника: «У них нет хороших военных командиров». Дальнейшие события полностью подтвердили его правоту.

В не меньшей степени затронули репрессии и сам НКВД. Ягода оказался на скамье подсудимых вместе с Бухариным и другими, чьи дела он сам же фабриковал. Его преемник Ежов исчез в начале 1939 г. Их помощники, которые в 1936–38 гг. вели свои чудовищные допросы, повторили путь своих жертв, кое-кто из тех, кто работал на НКВД за границей и отказался возвратиться в Москву, поскольку понимал, что его там ждёт, были найдены и убиты в тех странах, где искали убежища.

Самый последний акт чисток тоже произошёл за границей. 20 августа 1940 г. в Мехико испанский коммунист Рамон Меркадер убил ледорубом Льва Троцкого. Мексиканский суд приговорил его к двадцати годам заключения, а Сталин заочно наградил его.

Страдания, которые в то время претерпел советский народ, невозможно преувеличить. Действительно, некоторым группам советского общества временами приходилось и хуже — крестьянству во время коллективизации или населению оккупированных немцами районов в 1941–44 гг., — но для всего народа, кроме самого Сталина, 1936–38 гг. были кошмаром. Едва ли можно было найти кого-то, кто не просыпался в краткие ночные часы от стука в дверь. Человека вытаскивали из постели и отрывали от семьи и друзей, как правило, навсегда. Поскольку во всём этом не было ни малейшего смысла, никто не мог быть уверен, что в следующий раз причудливая цепь обвинений не приведёт к нему. Многие люди действительно постоянно имели с собой в ожидании ареста небольшой чемодан со всем необходимым.

Почему так случилось? Несомненно, что вначале Сталин намеревался уничтожить всех, кто когда-либо противостоял ему или предположительно мог бы противостоять (этим хоть как-то можно объяснить причины уничтожения кадров НКВД и офицерского корпуса, единственной социальной группы, где могла родиться мысль бросить вызов Сталину). Для Сталина невыносимо было само существование людей, которые были просто товарищами Ленина, тех, кто мог знать о его завещании.

Если бы дело ограничивалось этими людьми, то вполне хватило бы и сотни жертв. Но запущенная Сталиным машина начала действовать сама по себе. Во всех обществах люди имеют обыкновение завидовать друг другу: сослуживец занимает престижный пост, которого некто домогается, у кого-то квартира лучше, чем у соседа, и он горячо желает заполучить её. Как мы уже имели возможность убедиться, в советском обществе 1930-х гг. необычайно высок был процент молодых, амбициозных людей, страстно желающих повышения своего социального статуса. Несомненно, многие из них завидовали представителям старшего поколения. Чистки открыли перед ними головокружительные возможности. Достаточно было простого доноса — неважно, что он был совершенно абсурдным, — и ни один из высокопоставленных работников партии или НКВД не пошёл бы на риск заработать обвинение в «недостатке бдительности». Кроме того, существовавшая структура экономических отношений даёт возможность предположить, что НКВД имел «план» на количество арестованных. И уж если арестант оказывался в руках следователя, тот ради продвижения по службе (да и ради сохранения собственной головы) должен был добиться признания и по возможности новых доносов, что вело к новым арестам. И следователи, и подследственные неотвратимо вовлекались в дело.

Уместен и другой вопрос: почему чистки всё же остановились? Один ответ гласит, что они не прекращались никогда. Служба безопасности даже и теперь сохраняет большую часть данных ей Сталиным полномочий — по крайней мере с точки зрения беспартийного большинства населения. Время от времени она использует их так же, как и при Сталине. Но методы её действительно дважды претерпевали изменения — после 1939 г. и после 1953 г. Вероятно, причиной первых стало то, что сменившему в 1938 г. Ежова Лаврентию Берия было предписано не повторять действий своего предшественника. Кроме того, аресты достигли такого размаха, что начали угрожать промышленному, научному и военному потенциалу страны. Если бы их темпы в течение нескольких лет продолжали оставаться такими, как в 1937–38 гг., то половина страны оказалась бы в лагерях. Единственно разумным — но, возможно, уже запоздалым — решением была бы попытка овладеть ситуацией и прервать цепь неизбежностей. Берия сделал это. Несколько человек, находившихся под следствием, были освобождены. Те же, кто уже был в лагерях, там и остались. Поэтому террор принял спорадический и выборочный характер, стал скорее способом управления, а не истерической кампанией. Точка была поставлена, и не было необходимости прибегать к таким мерам ежедневно.

Трудовые лагеря, куда попадали арестованные — если, разумеется, они оставались в живых, — были прямыми наследниками концентрационных лагерей, образованных по приказу Ленина в 1918 г. Однако природа их и функции с тех пор сильно изменились. Самые большие перемены были результатом первой пятилетки. На протяжении почти всех 1920-х гг. социалисты, сидевшие в тюрьмах и политизоляторах, имели статус «политических» и на тяжёлых физических работах не использовались. Это не относилось к уголовникам, «бывшим» представителям правящих классов и «контрреволюционным элементам». Они должны были заниматься физическим трудом, по крайней мере по содержанию мест заключения.

Но к концу двадцатых годов советское правительство столкнулось с нехваткой рабочих рук, особенно в отдалённых районах с суровым климатом. Вполне естественно, что трудовые резервы были обнаружены в лагерях. В декрете от 26 марта 1928 г. был поставлен вопрос о серии экономических проектов, где с целью экономии затрат предполагалось широко использовать труд лиц, осуждённых в целях «социальной защиты». На конференции работников исправительных учреждений в октябре 1929 г. отмечалось, что местные условия иногда создают серьёзные трудности в наборе рабочей силы. Очевидно, что места заключения, имея в своём распоряжении избыток рабочей силы в больших количествах, могут оказать помощь предприятиям, ощущающим нехватку рабочих рук. В 1930 г. Госплан издал инструкцию, где говорилось о необходимости включить в плановую экономику труд лиц, лишённых свободы. Для использования труда заключённых было создано специальное управление Народного комиссариата внутренних дел, ГУЛАГ (Главное управление лагерей). Несмотря на то, что «исправление трудом» в конце концов перестало быть в Советской России (если вообще когда-либо было) конечной целью тюремного заключения, надпись «Труд есть дело славы, мужества и чести» продолжала красоваться над воротами многих лагерей.

Первой великой стройкой, где был широко использован труд заключённых, стал Беломорско-Балтийский канал, или «Беломорский канал имени И.В. Сталина». Организацией строительства занимался Ягода, впоследствии назначенный главой ГПУ. Для того, чтобы сэкономить иностранную валюту, на строительстве не применялась современная экскаваторная техника: вместо этого пригоняли толпы заключённых. Работы начались в ноябре 1931 г., окончание же их было с большой помпой отмечено в мае 1933 г. Максим Горький во главе команды писателей явился посмотреть на завершённую стройку. Под недрёманным оком охранников писатели побеседовали кое с кем из заключённых и принялись за прославление великой работы по «перевоспитанию», которая, как они объявили во всеуслышание, была проделана на строительстве. Солженицын назвал появившуюся в результате их совместных трудов книгу первым в русской литературе опусом, «прославляющим рабский труд». Первоначально предполагалось использовать канал в качестве пути для переброски в случае необходимости Балтийского флота в Белое море, но он оказался слишком мелким. Во многом это объясняется поспешностью, с которой велось строительство. Солженицын, который в 1966 г. проехал часть канала, сообщает, что теперь он вообще практически не используется.