Джеффри Фарнол – Сокровища Черного Бартлеми (страница 15)
– Как свои пять пальцев, Мартин. И все из-за того, что отец мой был такой благочестивый. Набожный он был, но и жизнь любил тоже. Когда я появился на свет, ему нужно было как-то назвать меня. Ох, друг, ну и имечко же он мне дал! Такое ни одному путному человеку не пришло бы в голову! Благодаря своему имени я связался с такой отпетой шайкой на побережье, что отец выпроводил меня в море. И если ты спросишь меня, что это было за имя, я отвечу тебе честно и без утайки: Годби Дженкинс-Господь-Свидетель к вашим услугам, а друзья называют меня просто Годби.
Чем больше смотрел я на маленького коробейника, тем больше он мне нравился. Был уже поздний час, и, превосходно поужинав, я поднялся, чтобы снова отправиться в путь.
– Если вам пора уходить, молодой господин, – проговорила толстушка Сайсли, – то знайте, что здесь вам всегда рады. Правда, Роджер?
– Это уж точно! – кивнул хозяин. – Уж такие вещи, как кружка эля да чего-нибудь закусить, у нас всегда бесплатно для друзей!
– Послушай-ка, друг Мартин, – молвил коробейник, сжимая мою руку, – помни, что всегда есть широкая дорога, которая ведет к лучшей жизни, так что если случится тебе передумать, то ищи меня здесь с вечера до рассвета, если завтра не услышишь о Годби в Фокс-Спелмондон. Ну, будь счастлив, мой дорогой друг!
– А ты, – сказал ему я, – если надумаешь плыть со мной, приходи в «Кружку эля», что на пути в Беджбери-Кросс. Нужно сказать «Верный друг» и спросить Адама Пенфезера.
Вскоре я вышел из небольшой таверны, где нашел такой радушный прием, и, свернув с узкой тропинки, направился через поле.
Была приятная теплая ночь, луна еще не взошла, я шагал вперед и любовался сияющими на небе звездами. И, глядя на эти удивительные небесные огни, я не мог не вспомнить слова маленького коробейника, когда он размышлял вслух о «лучших временах» – о временах звезд на небе и пробуждающихся птиц, жаркого полдня и вечерних сумерек, о временах радушного гостеприимства и глазах, полных любви.
И вдруг мною овладела острая тоска и страстное желание, чтобы и у меня наступили такие времена. Но, перелезая через ограду, отделявшую дорогу от полей, я нечаянно коснулся ножа, что висел у меня на поясе, и, усевшись прямо на ограде, я вытащил его и принялся вертеть в руках, понимая при этом, что подобные времена никогда не настанут для меня. И, сидя так с ножом в руках, я почувствовал, что тоска по этим временам прошла у меня и ее сменило яростное и мрачное отчаяние.
Глава 9
Как я в третий раз побеседовал с леди Джоан Брэндон
Луна была уже высоко, когда, выбравшись из мрачного леса, я достиг стены, высокой и прочной, поросшей мхом и лишайниками; идя вдоль нее, я обнаружил то, что искал – место, где несколько кирпичей выпали из кладки, образовав пролом, благодаря которому можно было без труда взобраться на стену; сколько раз многие годы тому назад случалось мне по ночам забираться по нему наверх ради моих мальчишеских проказ. Какое-то время я стоял и смотрел на этот пролом, а потом, крепко ухватившись за массивную кирпичную кладку, взобрался на стену и спрыгнул в сад. Идя вдоль аккуратных, ухоженных клумб, я вдыхал воздух, напоенный ароматом чабреца и лаванды и тысячами других запахов, воздух, в котором витали воспоминания о солнечных днях моей радостной юности; и при этих воспоминаниях я еще крепче сжал кулаки и ускорил шаг. Я спешил мимо темных деревьев с громадными стволами и ветвями; мимо тихих прудиков, где в отражающемся лунном свете плавали кувшинки; мимо мраморных фавнов и дриад, что выглядывали, словно призраки, из темной листвы; мимо резной скамьи с солнечными часами, мимо заботливо подстриженных зеленых изгородей и извилистых аллей, пока не остановился перед большим красивым домом, и скрытый тенью, задержался, чтобы рассмотреть его. И, стоя на обсаженной зеленью аллее и глядя на его черепичную крышу, я услышал, как вдалеке башенные часы пробили десять.
Огромный темный дом был погружен в безмолвие, и ни одного огонька не светилось в его окнах, кроме самого нижнего. Я терпеливо ждал, не отрывая взгляда от этого огонька, а ласковый ночной ветерок шевелил листья у меня над головой, и шелест этот был похож на чьи-то горестные вздохи.
Так я стоял какое-то время, а свет все горел, и терпение мое иссякло, и, продолжая держаться в тени, я стал осторожно красться вперед, потом, сойдя с тропинки, приблизился к увитому разросшимся плющом крылу дома. Ощупывая поросшую листьями стену, я нашел то, что искал, – прочную скобу, глубоко вбитую между кирпичами, над нею еще одну, а еще выше – третью, которые вместе образовывали нечто вроде лестницы, по которой еще мальчишкой я ночью и днем спускался и поднимался, когда хотел.
Цепляясь за плющ, я тотчас начал взбираться вверх по этим скобам, пока наконец пальцы мои не ухватились за каменный подоконник; и так как оконная решетка была открыта, мне удалось (правда, с большим трудом) забраться в комнату. Это была просторная спальня; искоса падающий лунный свет освещал огромную резную кровать с роскошным тканым пологом. Сейчас эти шелковые занавеси были подняты, и я увидел на постели расшитую всевозможными лентами и кружевом одежду, при виде которой я внезапно остановился. Потом взор мой обратился туда, где на стене вместе с поясом и ремнями висела большая рапира; ее серебряный эфес, гарда и изогнутый клинок поблескивали под лучами лунного света. Я подошел, протянул руку, вынул из ножен рапиру и увидел, что на ухоженном заботливой рукой клинке выгравирован герб Конисби и надпись:
НЕ БУДИ МЕНЯ
Я стоял и смотрел, как лунные лучи играют на длинном клинке; внезапно мелькнул свет, и я услышал звук быстрых шагов, спускающихся по лестнице за дверью, и голос (тихий и мелодичный), который вдруг запел:
Пение приближалось, а я стоял с мечом в руке и ждал; вдруг песня оборвалась, и нежный голос позвал:
– О, Марджори, разбуди меня пораньше, завтра мне нужно выйти с восходом солнца… Доброй ночи, милое дитя!
Я спрятался за пологом; щелкнула дверная задвижка, и комната заполнилась слабым, мерцающим светом свечи. Вскоре опять послышался голос:
– О, Марджори, утром я надену зеленое платье из тафты. Да, и не нужно мне помогать, я сама разденусь сегодня.
Свет переместился в другой конец комнаты; осторожно приблизившись к двери, я закрыл ее и прислонился к ней спиною. Услышав легкий шум, она повернулась и, заметив меня, отпрянула назад; и я увидел, как свеча дрожит у нее в руке; потом она поставила свечу на резной столик.
– Кто здесь? Кто это? – спросила она, едва дыша, пристально всматриваясь в мое разбитое, распухшее лицо.
– Бродяга, которого вы, бездыханного и безжизненного, втащили на позорный столб!
– Вы? – изумленно выдохнула она. – Вы! Так они приковали вас к позорному столбу? Это было не по моему приказу.
– Это не имеет значения, леди. Такой бродяга, как я, заслуживает этого, – сказал я. – Но сейчас я ищу сэра Ричарда…
– Но… но вы не найдете его здесь.
– В этом я хочу убедиться сам! – проговорил я и положил руку на задвижку.
– Сэр, – произнесла она, все так же едва дыша, – почему вы не хотите мне поверить? Ищите его, если хотите, но говорю вам, сэр Ричард два года тому назад отправился в открытое море и пропал.
– Пропал? – переспросил я и, встретив ее правдивый взгляд, почувствовал охватившую меня дрожь. – Пропал, говорите? Как это – пропал?
– Его судно было захвачено испанцами с «Эспаньолы».
– Захвачено? – переспросил я в крайнем изумлении. – Захвачено?.. С «Эспаньолы»?
И тут, осознав всю жестокость насмешки судьбы, я почувствовал, как неудержимый гнев овладел мною.
– Вы лжете! – вскричал я. – Клянусь Господом Богом, лжете! Должна же быть хоть капля всевышней справедливости! Ричард Брэндон должен быть здесь!
– Кто вы? – спросила она, пристально разглядывая меня широко раскрытыми глазами. – Кто вы, такой сильный, такой молодой, но уже поседевший и так страшащийся слова правды? Кто вы? Отвечайте!
– Вы солгали, чтобы спасти его от меня! – вскричал я. – Вы солгали… да? Признайтесь!
И, сжимая в дрожащей руке длинный сверкающий клинок, я направился к ней.
– Вы собираетесь убить меня? – произнесла она, даже не дрогнув. – Неужели вы сможете убить беззащитную девушку, Мартин Конисби?
Рапира упала на ковер к моим ногам, а у меня захватило дыхание, и так мы стояли какое-то время, не отрываясь глядя в глаза друг другу.
– Мартин Конисби мертв! – произнес я наконец.
Вместо ответа она указала на стену прямо у меня над головой, и, посмотрев туда, я увидел портрет молодого, богато одетого кавалера, серые глаза и мягкие губы которого светились радостной, свойственной юности беззаботной улыбкой; а чуть ниже были начертаны слова:
МАРТИН КОНИСБИ, ЛОРД ВЕНДОВЕР
в возрасте 21 года
– Мадам, – молвил я наконец, повернувшись спиною к портрету. – Этот невинный юноша был насмерть запорот кнутами на борту испанского галеаса много лет назад; вот почему я, несчастный бродяга, пришел сюда, чтобы найти того, кто уничтожил его.
– Сэр, – сказала она, в отчаянии заламывая руки и с тревогой глядя на меня. – О, сэр… о ком вы говорите?