Джеффри Фарнол – Сокровища Черного Бартлеми (страница 14)
– Тише, приятель, тише! Я тоже, знаешь ли, не вор, хотя не испытываю любви к судебным исполнителям, вот и Роджер подтвердит. Я коробейник, и притом, удачливый, чтоб мне пусто было! Да, все любят доброго Годби, особенно женщины и дети… Конечно, ведь у меня всегда найдутся ленты, кружева, подвязки, булавки, пряничные человечки, позолоченые свинки и слоны – все это всегда имеется у доброго Годби, все это для них! И все равно у меня и товар грозят отобрать, и ходят за мной по пятам проклятые судебные приставы, пропади они все пропадом! А все из-за этого проклятого Грегори Брэгга, чтоб ему сдохнуть!
– Чего не знаю, того не знаю, – сказал я, – но в чем я могу поклясться, так это в том, что ты хороший человек, коробейник Годби, и в груди у тебя храброе и доброе сердце.
– Как это? – спросил он, и в глазах его загорелись огоньки. – Как это, мой храбрец, а?
– А кружка воды?
– Которая тебе не досталась, дорогой мой забияка!
– Однако это было весьма мужественно с твоей стороны – поднести ее мне. – Да уж. А Том Баттон разлил ее!
– А ты сбил его с ног за это!
– Клянусь Священным Писанием, Роджер и Сайсли, ловко я это проделал – Том тогда здорово треснулся… да-а, а ведь он не привык валяться вот так, распластанным на глазах у всех, чтоб меня черви съели!
– Давай-ка, – предложил я, отрезав себе еще мяса, – выпьем с тобой пива за все это!
– С удовольствием! – вскричал коробейник.
– Тогда, – продолжал я, выкладывая на стол деньги, – давайте все выпьем за дружбу, потому что пиво, как и дружба, хорошая штука, а хороших вещей не так уж много в этом мире!
– Это точно, сказать по чести! – улыбнулась добродушная пышногрудая Сайсли.
– И лучшего пива, чем наше, не сыскать! – промолвил Роджер.
– В этом я могу поклясться! – рассмеялся коробейник. – Чтоб мне пауков наесться!
Они принесли пива, и Годби, подняв большую пивную кружку с пенящимся напитком, улыбнулся и произнес:
– Чтоб их колики пробрали, всех этих приставов и судебных исполнителей и прочий сброд, всех, отсюда и до самого Лондона! – проговорил он и поднес кружку к губам; но вдруг, так и не отпив из нее, поставил ее и вскочил. – Братцы, я, кажется, попался! – промолвил он. – Вон они, смотрите!
В этот момент узкий дверной проем заслонили собою двое свирепого вида молодцев, у каждого из них в руках было по внушительной дубине.
– Так, – сказал один из них, что поздоровее (голос у него был грубый). – Нас двое, ты один, так что лучше сразу сдавайся – и смотри без фокусов!
– Спокойно, ребятки, тише едешь – дальше будешь! – отвечал Годби, нимало не смутившись. – Годби кроткий, как ягненок… Да что там! Все ягнята, голуби и младенцы просто рычащие львы по сравнению с Годби, так что тише едешь – дальше будешь. Ну, и что на этот раз? Чудаки вы, ей-богу!
– А вот что: четыре часа на позорном столбе, три – под палками и месяц в Мэйдстоунской тюрьме.
– Ну хватит! – прорычал хозяин Роджер, сжимая волосатые кулаки и украдкой поглядывая на ржавый меч, висевший над очагом.
– Да брось ты, Роджер, я само послушание! – со вздохом проговорил коробейник. – И я не хочу, чтобы у тебя были из-за меня неприятности. И потом, у тебя здесь так чисто и опрятно – совсем неподходящее место для мордобоя! Так что до встречи, друзья!
И он повернулся и встал между двух своих поимщиков, готовый идти с ними, но в какое-то мгновение его блестящие глаза встретились с моими, и в них я прочел мольбу.
Едва они вышли за дверь, я тут же вскочил на ноги, и хозяин тоже.
– Что теперь делать? – спросил он, переводя тоскливый взгляд с меня на ржавый меч.
– Вот что, – сказал я, быстро прикинув, как действовать дальше, – ты оставайся здесь ради твоей доброй жены.
– Да, пожалуйста, Роджер! – взмолилась та. – Для нас это будет полное разорение!
– Кроме того, – сказал я, взявшись за свою дубину, – их только двое, так что оставайся здесь.
Я вышел из таверны и вскоре догнал этих двоих, они вели своего пленника, обступив его с обеих сторон, а он шагал довольно смиренно. Когда я приблизился, все трое остановились.
– Что тебе нужно? – грубо спросил один из них.
– Вы!
– И чего тебе от нас надо?
– Вашего пленника.
– Зачем он тебе?
– Он мне нужен!
– Ишь ты! Надо же!
– Да. Так я заберу его?
– Да провались ты пропадом, грязный бродяга!
– Это не ответ!
– Это все, что ты получишь от нас, не считая, конечно, хорошей взбучки, – сказал он и, поплевав на ладони, крепко схватился за свою дубинку.
– Так, значит, я могу его забрать? – спросил я.
– Попробуй, будь ты проклят! – заревел детина. – Эй, Джим, давай живее!
И, подняв дубину, он сломя голову бросился на меня, но я отпрыгнул в сторону, так что он пронесся мимо и мой ответный удар пришелся ему прямо между запястьем и локтем, дубина выпала у него из рук и полетела в придорожные заросли. Изрыгая проклятия, он бросился на меня, чтобы схватиться в рукопашной, но, не подпуская его к себе, я ударил его (весьма удачно) и продолжал бить, куда придется, пока он (с висевшей беспомощно рукой), совершенно забитый моею дубиной, не видя в моих глазах пощады и смекнув, что дело его плохо, не бросился наутек. Я повернулся и увидел, что его приятель лежит на земле, а маленький коробейник, взобравшись на него сверху и придавив ему горло, держит кулак у самого его носа.
– А ну-ка понюхай, понюхай вот этого, Джоб, – говорил он. – Понюхай, приятель. Это кулак человека, который, ей-богу, добрался бы до твоей печенки, если бы не уважение к твоей старушке-матери… разрази меня гром! Так что скажи спасибо своей старушке, приятель, во-первых, за то, что у тебя есть печенка, а во-вторых, за то, что тебе удалось спасти эту самую печенку. А теперь вставай, Джоб, да проваливай поживее, беги, догоняй своего дружка и всем расскажи, какой добрый Годби, потому что хоть и было у него сильное искушение запустить тебе пальцы в самую печенку, но он не сделал этого, и все благодаря твоей старенькой матери… ну, давай, уноси ноги!
Тот вскочил на ноги (вид у него был плачевный) и бросился догонять своего товарища.
– Друг, – сказал маленький коробейник, протягивая мне руку, – теперь мы полностью в расчете за ту кружку воды, которая тебе так и не досталась! Ну, что скажешь?
– Скажу, – ответил ему я, – что надо нам вернуться и выпить доброго эля!
– Друг, – промолвил коробейник, сверкая зубами в улыбке, – с радостью!
Мы вернулись в таверну и увидели, что хозяин стоит и в одной руке держит ржавый меч, а жена его крепко вцепилась в другую. Увидев нас, он уронил оружие и радостно взревел, а Сайсли, бросившись к нам навстречу, простерла руки для сердечного приветствия. Все четверо уселись за столом, и, пока мы потягивали пиво, Годби со всеми подробностями описывал нашу недавнюю стычку.
– Друг, – сказал он некоторое время спустя, через стол протягивая мне руку для рукопожатия, – как твое имя?
– Мартин.
– А что, Мартин, есть у тебя друзья или родственники?
– Нет!
– И у меня нет. Послушай, после того, что случилось сегодня, нам с тобой тут нечего делать. Так я вот что скажу: давай с тобой отправимся странствовать, друг, бродить по дорогам, по чудным, просторным дорогам. А? Что скажешь, Мартин?
– Нет!
– Почему, друг?
– Потому что если после сегодняшней ночи я останусь жив и не попаду в тюрьму, то отправлюсь в море.
– Скверная это жизнь, друг!
– Жизнь вообще скверная штука! – ответил я.
– Нет, друг. Иногда жизнь может быть очень даже хорошей штукой… Да, брат, бывают времена… хорошие времена!
– Какие еще времена?
– Знаешь, Мартин, бывает, лежишь где-нибудь уютненько под кустом, на небе звезды, и костер твой мирно потрескивает, и звезды поблескивают из-за листьев, моргнешь – они задвигаются, и так моргаешь, моргаешь, пока, наблюдая за ними, не забудешь на время обо всех своих тревогах и думаешь только о чем-нибудь светлом. Да-да, много раз лежал я вот так под звездами, они мигнут мне – и все мои волнения долой. Потом наступает время, когда просыпаются птицы, встает солнце, роса блестит на траве, и жизнь пробуждается внутри тебя и снаружи, а птицы – ох, эти птицы, Мартин! Весь мир вокруг заполняется их веселым пением, провозглашающим надежду зарождающегося дня. Сколько раз будили они меня вот так по утрам, и душа моя наполнялась светлой радостью – благослови Господь их клювики и крылышки! А еще есть время душистого запаха сена и трав, вечернее время, когда повсюду разливается нежный, сладкий аромат, сладкий, как первый поцелуй; есть полуденное время, когда до ушей доносится легкий скрежет косы о точильный камень; а есть ночь, Мартин, и длинная, окутанная во мрак, дорога, когда дует ветер, и лишь один луч света падает сверху, да, друг, это добрый свет, напоминающий, что путь окончен и что рядом с тобой приятный спутник, а может быть, и глаза, полные любви, которые…
– Отличный эль! – промолвил Роджер, ставя перед нами три огромные полные кружки. – Нигде нет лучше, чем у нас! Правда, жена?
– В этом я могу поклясться, Роджер! – со смехом проговорил коробейник. – Чтоб мне поперхнуться! Но что касается моря, знаешь, друг Мартин, это собачья жизнь, я тебе скажу.
– Так ты знаешь море?