Джеффри Барлоу – Северные огни (страница 93)

Тут подоспел официант с заказанным напитком. Кружки наполнили, сдвинули в направлении мистера Найтингейла — и мистер Хантер провозгласил тост:

— За здоровье, за долгую жизнь и за великодушие мистера Найтингейла!

— Ага! Ага! — взревели приятели Боба.

— Так осушим же чаши и докажем тем самым, что вражда позабыта!

— Вот именно, — воскликнул обладатель зюйдвестки. — Давай, Боб, пей до дна. Не на твои же деньги гуляем! Он тебе заздравную чашу предлагает, в знак примирения, в конце-то концов!

— Ну, скажу я вам… — промолвил Боб, принюхиваясь к грогу, прежде чем пригубить, — ему вдруг пришло в голову, что с мистера Хантера станется подсыпать туда яда. В уродливом лице его отразилось удивление. — Мой любимый сорт!

— Ага, нос у него — что надо! — рассмеялся третий собутыльник.

— Никаких обид, — повторил Джон Хантер, доканчивая свою кружку. — Поскольку у вас для меня ничего нет, я отправлюсь за своей собственностью в Шадвинкл-Олд-Хаус. Она ведь там, да? Еще раз спасибо за ценные сведения.

Мистер Джон Хантер подобрал шляпу и перчатки и, напоследок окинув взглядом зал, распрощался и ушел.

Все так и покатились со смеху: бражникам рисовалось в воображении, как мистер Хантер предстанет перед скрягой — этим султаном высокомерия, этим высоким седовласым властелином — и потребует возвращения своего сокровища. Хохотали все, кроме Боба: тот, погрузившись в мрачную задумчивость, потягивал грог и не сводил бегающих глаз с двери, за которой исчез мистер Хантер. Хотя говорил тот вроде бы беспечно, мистер Найтингейл не сомневался: молодой кровавый джентльмен, черт подери, абсолютно серьезен.

Собутыльники приметили его настрой и сурово отчитали приятеля. Однако с ходом времени они все больше клевали носами над кружками — по мере того как спиртной дух все глубже просачивался в их мозг. А Боб все сидел, не говоря ни слова и тихонько постукивая по столу опустевшей чашей. Послышался чей-то смех — резкий, циничный, издевательский. Невесть с какой стати мистер Найтингейл глянул на чашу, внимательно присмотрелся к ней… ему вдруг показалось, что резное лицо ожило.

Он поморгал и посмотрел еще раз. Нет, это не иллюзия. Ухмыляющаяся физиономия ухмылялась по-прежнему, вот только губы разошлись сильнее, обнажив еще больше острых зубов. По мере того как усмешка делалась шире, круглые глаза сощурились, превратившись в хитрющие щелочки.

— Это еще что за обезьяньи штучки? — проворчал оторопевший Боб, почесывая в немытой голове.

Он поднес чашу к самым глазам, чтобы изучить ее повнимательнее: теперь страхолюдную рожу от его собственной физиономии отделяли какие-то несколько дюймов. Жутко кося глазом, он пытался понять, не изменились ли остальные черты резного лица. Издевательский смех прозвучал снова, и Боб потрясенно осознал, что звук доносится от чаши. Но не успел он что-либо предпринять, как чаша задвигалась в его руке… челюсти вцепились ему в нос, и остро заточенные зубы впились глубоко в кожу.

Вопли боли разбудили Бобовых сотоварищей; невзирая на свое состояние, они тут же встревоженно повскакивали на ноги. Испуганно оглядываясь по сторонам, однако не видя ровным счетом ничего, кроме мистера Найтингейла, уткнувшегося в чашу, они потребовали сообщить им, что происходит и кто в опасности. Но вот они заметили, что Боб выпустил чашу из рук, а она осталась в прежнем положении, прицепившись к носу точно этакий керамический нарост. Что еще хуже, чаша чуть заметно завибрировала: не иначе как от напряжения, ведь, чтобы удержаться на Бобовой физиономии, ей требовались немалые силы.

Тем временем на крики в отдельный зал сбежались хозяин заведения и официанты, а заодно и нескольких любопытных посетителей.

— Снимите ее с меня! — вопил Боб. Он вскочил на ноги и затанцевал вокруг стула, подпрыгивая то на одной ноге, то на другой и встряхиваясь, точно ломовая лошадь. Никакого результата. Он завертелся волчком, как одержимый, и замолотил руками, словно, избавляясь от лишней энергии, мог хоть сколько-нибудь облегчить боль. Напрасно!…

— Уберите ее с моего лица! — ревел он.

Хозяин заведения храбро выступил вперед, ухватил мистера Найтингейла за плечи, выпрямляя беднягу, а затем вцепился в ручку чаши и яростно рванул ее на себя. Невзирая на все усилия, ему удалось лишь притянуть чашу к себе, а вместе с нею и измученного Боба.

— Нет! Нет! Нет! — заорал возмущенный страдалец. Из его глаз текли слезы, из носа — кровь. — Назад! Назад! Так не выйдет, ты, обезьяна!

Потрясенный трактирщик отступил на шаг-другой. Поначалу-то он счел все это озорной проделкой, как и Бобовы сотоварищи, — и факта этого не сокрыл.

— Никакая это не проделка! — завопил мистер Найтингейл, перескакивая с одной ноги на другую, как если бы по полу были рассыпаны раскаленные угли. — Ох, Боже мой, Боже мой, Боже мой… сжальтесь надо мной хоть кто-нибудь! — Он выдернул из кармана засаленный платок и попытался остановить им кровь. — Ох, Боже мой, Боже мой, Боже мой!

— Бога-то зачем призывать? — удивился один из зрителей: он, как и многие другие присутствующие, до сих пор не верил глазам своим и взять не мог в толк, что происходит. — Смел парень, ничего не скажешь! Вот уж не знал, что Боб Найтингейл в религиозность ударился! Неужто и впрямь рассчитывает на помощь с небес?

Собутыльники Боба были бессильны что-либо сделать: им оставалось лишь расступиться и наблюдать. Раза четыре или пять перепуганный Боб хватался за чашу, порываясь сдернуть ее с носа. Но едва пальцы его смыкались на ручке, боль многократно усиливалась. Чаша находилась в каком-то дюйме от его лица, так что Боб отлично видел, как один из сощуренных глаз приоткрылся и озорно ему подмигнул.

— Да что за шутки такие?… Ох, Боже мой, Боже мой… молодой кровавый джентльмен, черт его дери… что за шутки-то? Это, никак, фокусы ваших богов с копытами? — выкрикнул он, обращаясь к давно ушедшему Джону Хантеру.

Спасения ждать было неоткуда: и не только потому, что помочь бедняге возможным не представлялось, но еще и потому, что никто не собирался ради него и пальцем пошевелить. Единственное исключение составлял трактирщик; впрочем, он заботился не столько о благополучии Боба, сколько о благоденствии и репутации своего заведения. Проблема Боба, посмею заметить, состояла в том, что окружали его и компатриоты, и знакомые, и деловые партнеры, — но вот, будучи человеком некомпанейским, друзьями он так и не обзавелся.

Боб попытался унять кровь, промакивая платком вокруг носа и под носом. Ну и зрелище же предстало взорам сторонних наблюдателей! Охваченный паникой Боб, с чашей на носу и смятым, пропитанным кровью носовым платком под нею, завывая, выделывал курбеты по всему залу.

По улице как раз проходил практикующий врач, некто доктор Суитман, и трактирщик зазвал его внутрь для консультации. Осмотрев пациента, доктор Суитман не задержался с диагнозом:

— У больного на носу чаша.

После чего он закурил сигару и покинул трактир «Корабль», не забыв сперва подробно проинструктировать пациента, куда доставить гонорар, причитающийся к выплате до тридцатого числа текущего месяца.

Хозяин заведения выбежал на улицу вслед за доктором, протестуя против вынесенного вердикта. Эскулап стремительно развернулся: в лице его читалось неприкрытое изумление.

— Доктор, а снять-то ее как? — воскликнул трактирщик. — Чашу, стало быть?

— О, я для этого не нужен. Я — врач общей практики, и только. А ему нужен человек с ножом — их хирургами называют. Пусть обратится к доктору Сэмюэлю Крокеру, проживающему в Дартинг-Хилл. Он ему мигом эту штуку откромсает — нос, стало быть, — чик, и готово! Вот моя визитная карточка; не забудьте сказать Крокеру, что это я его порекомендовал. Лучшего хирурга, чем Крокер, в целом свете не сыщешь, так что гонорары у него довольно высокие. Доброго вам дня, трактирщик.

И с этими словами доктор зашагал прочь, с сигарой в зубах, заложив руки за спину, явно очень собою довольный.

— Чума на тебя! — выругался трактирщик. Он постоял еще немного, провожая медика потрясенным взглядом, а затем бегом кинулся обратно в «Корабль», дабы оказать страдающей душе какую-никакую помощь и содействие.

Глава V

Гость за окном

Молт-Хаус, Вороний переулок, вторая половина дня. Мистер Хантер уже вернулся в родные пенаты, разыграв свой маленький спектакль в трактире «Корабль», и направился прямиком в кабинет — в просторный, обширный покой, с которым не так давно знакомился мистер Роберт Найтингейл. Вручив сюртук слуге, он устроился за массивным, старомодным бюро — за тем самым бюро, в ящиках которого мистер Найтингейл обнаружил несколько разрозненных монет, письма и пергаменты, покрытые причудливыми письменами, и карту двенадцати городов. Разумеется, предметы эти теперь находились не здесь — благодаря любопытству мистера Найтингейла и его холщовому мешку. Вспомнив об этом, мистер Хантер задумался ненадолго, во власти мрачной решимости. Однако же вскоре перед глазами его заклубился туман воспоминаний; под влиянием необъяснимого порыва он подошел к окну и, отдернув занавеску, выглянул наружу.

В общем и целом зрелище было унылое. Пока конь нес мистера Хантера домой, в воздухе похолодало — постепенно, шаг за шагом, причем в буквальном смысле: чем ближе дом, тем ниже температура. Теперь же в Вороньем переулке бушевал, раскачивая ветви деревьев, ледяной ветер. Низкие, темные, истрепанные тучи явно не находили себе места, ища, куда бы вывалить запасы снега. Однако мистера Хантера все это мало затрагивало, разве что он еще острее ощутил собственную отчужденность и то, насколько он далек от всего знакомого и привычного.