Джефф Вандермеер – Борн (страница 20)

– Рахиль, должен ли я бояться?

– Чего, Борн?

– Я боюсь, что медведь откусит от меня кусок.

– Медведи не едят камни.

– Я боюсь, что если буду сильно бояться, что медведь откусит от меня кусок, то перестану быть камнем и тогда медведь меня съест.

– Ты. Должен. Быть. Камнем.

Всеми фибрами своей души я надеялась, что Борн останется камнем.

– Я собираюсь положить трубку, – сказал он. – Кажется, медведь хочет еще что-то сделать. Пока.

– Пока, Борн.

«Пока, Борн», «Привет, Борн» – это все, что мне оставалось.

Борн опасно накренился, и мне пришлось растопырить руки, чтобы удержать равновесие. Я боялась, что несмотря на всю иллюзию Борна, медведь прогрызет в нем дыру и доберется до меня. Мы с Борном умрем здесь, на крыше, и может быть, впоследствии наши трупы отыщет Вик.

Покачивание, откат, быстрый переворот, и вновь Борн плотно сомкнулся вокруг меня, оставив воздушный пузырь только вокруг моей головы. Свет потух, исчезли все фальшивые предметы, изготовленные Борном, чтобы успокоить меня. Задыхаясь, я лежала внутри, и плоть Борна, его кожа вновь сделалась жесткой и шершавой, об меня терлись реснички, превратившиеся в крошечные рты, они вопили в мою одежду, в мои руки, ноги и волосы. Борн не мог заплакать наружу, и он плакал внутрь.

Меня охватил инстинктивный, панический ужас. Я поняла, что медведь может учуять меня внутри камня, и забилась, заметалась, но пришлось замереть, поскольку с каждым моим движением Борн все сильнее стискивал меня. Дышать стало больно.

Я чувствовала удары лап последышей, чувствовала, как их зубы вонзаются в Борна. Казалось, медведь мял и терзал верхушку Борна, обхватив ее. Он раздирал камень. Разгрызал его. И я, живой человек в живом гробу, приготовилась расстаться с жизнью, встретившись визави с огромной косматой медвежьей башкой. Встретиться с посланником Морда. Встретить смерть.

Пытливое ворчание. Потом – довольный рык, такой низкий, что он проникал повсюду, заставляя дрожать каждую мою жилку. Сердитое пыхтение.

Затем эти звуки вдруг прекратились, и до меня донеслась удаляющаяся медвежья поступь. Вот звуки переместились на лестницу, и вскоре все окончательно стихло. Я прошептала:

– Борн! Ты здесь, Борн? Ты в порядке?

Реснички прекратили вопить. Плоть застыла. Замерла. С таким же успехом я могла находиться внутри какого-то предмета: в спасательной капсуле, выброшенной со взорвавшегося звездолета где-то далеко в космосе, или в одноместной субмарине, лежащей на дне смертельно опасной реки, а у меня вот-вот должен был закончиться воздух. Легкие вели себя так, словно я была глубоко под землей, так далеко от поверхности, что непонятно, как оттуда выбраться. Передо мной замаячила омерзительная перспектива выкапывания из мертвого Борна.

– Борн! – рискнула я позвать громче.

– Я здесь, Рахиль, – послышался тихий голос, раздававшийся отовсюду и ниоткуда. – Я здесь. Я все еще камень.

– Ты ранен? – одними губами спросила я.

– Я не чувствую части себя. Мои части исчезли.

– Не шевелись, Борн. Лучше не шевелись, пока медведи не уйдут.

– Теперь не шевелиться легко, – ответил он. – Во мне осталось мало того, что может шевелиться.

Его голос звучал странно. Не болезненно, а скорее – удивленно. Его собственные раны удивляли его.

В старом мире, когда мы с родителями выбирались из потайной комнаты, туннеля, пещеры или еще какого убежища, мы точно знали, куда возвращаемся: в то же самое место, откуда ушли, такое же опасное или безопасное, каким оно было прежде. Мы и прятались, чтобы остаться в том мире, говорили друг другу, что, несмотря ни на что, верим в него. Ведь выбора у нас не было. Хороший был мир или плохой, возвращаться больше было некуда.

Однако выбравшись из Борна на крышу, я почувствовала себя совсем иначе. Мы с ним выжидали до тех пор, пока он не сказал, что последыши Морда окончательно убрались, и внизу осталось что-то вроде мусорщиков, которые разбегутся при нашем приближении. Наверное, какие-нибудь негодные биотехи, более или менее способные двигаться, выползли с наступлением сумерек.

Мы тоже дождались ночи. Именно тогда, когда я выбралась из Борна, мир изменился. Изменился во многих смыслах сразу. И дело было вовсе не в том, что Борн спас меня, а не наоборот. Изменилось само небо.

Мнительные последыши Морда оторвали куски от тела Борна. Теперь эти кусочки валялись на крыше точно маленькие камешки. На моих глазах они начали дрожать и корчиться, похожие на открывающиеся и сжимающиеся ладошки, опять делаясь плотью Борна.

Даже в подслеповатом ночном свете я видела, что тело Борна покрыто царапинами и уродливо деформировано. Он вернулся к своему нормальному размеру и форме, став похожим на перевернутую вазу, сочетающую в себе облик кальмара и морского анемона, но был таким подавленным и ошеломленным, каким я его еще никогда не видела.

Я содрогнулась, заметив, что его левый бок лопнул и стал пурпурно-черным, а кольцо тускло сияющих глаз, хаотично опоясывающих его тело, напоминало распадающуюся карусель, держащуюся на одном болте и грозящую в любой момент врезаться в толпу. При этом он испускал запах гнилой рыбы и заплесневевших бинтов.

– Прости, Борн, – проговорила я, чувствуя, что едва стою на ногах. – Не надо было мне тебя сюда брать.

Каким-то образом они узнали. Узнали, что мы здесь будем. Вот только кто? Дикари или последыши? Мне не хотелось признавать, что все это – не более чем совпадение и цепь нелепых случайностей. В голове настойчиво пульсировала кошмарная мысль о моей ответственности: если бы Борн не «переехал», не притворился взрослым, я вряд ли повела бы его в город.

– Все хорошо, Рахиль. Все хорошо.

– Нет, не хорошо.

Взгляд Борна ожег меня гневом, но это был не такой взгляд, каким он смотрел на меня, когда я ему отказывала. Это было новое, настоящее, взрослое чувство. Оно выразилось в оранжево-красном свечении, едва заметном в самой сердцевинке его тела. Неизвестно, означал ли красный цвет предостережение для Борна, но Борн точно знал, что этот цвет означает для меня.

– Все хорошо, Рахиль. Мне нужно учиться. Я должен узнавать.

– Но не ценой боли и ран.

– Ранит не боль.

Борн был другим, у него могло быть множество органов чувств, он мог делать непосильное людям, но… мне кажется, я поняла, что он имел в виду. (Впрочем, поняла ли я на самом деле, это еще вопрос.) Теперь Борн узнал, что его можно ранить. Что он уязвим. Кончилась беззаботная детская радость. Кончились дурачества. Потому что теперь в нем затаится определенное знание: он может умереть.

– Я устал, Рахиль. Мне нужно немного побыть в покое.

– Хорошо, Борн, – искренне сказала я.

Если он решил, что эта крыша на несколько часов станет нашим домом, так тому и быть.

С наступлением темноты похолодало. На необычно ясном небе показались звезды. Долгое время мы молчали, я не делала попыток спуститься вниз, чтобы разведать обстановку. Борну требовалось мое присутствие, а еще, я уверена, нам обоим было страшно туда спускаться. Ни ему, ни мне даже в темноте не хотелось приближаться к тому, что осталось на месте боя.

Внимание Борна поглотили звезды. Он осторожно поднял щупальце, будто пытаясь дотянуться до них. Хотя наверняка понимал, что это невозможно.

– Ты не сможешь до них дотронуться, – на всякий случай сказала я.

– Почему? Они горячие?

– Да, горячие. Но причина не в этом. Они очень-очень далеко.

– Но мои руки тоже очень длинные, Рахиль. Я могу вытянуть их настолько, насколько захочу.

– Можешь, наверное, только… – я осеклась, сообразив, что он шутит.

У Борна имелась мелкая, но очень примечательная привычка. Когда он шутил, некоторые из его глаз смещались влево, собираясь в кучку. Он не мог это контролировать.

– Бесовская, – произнес Борн, захваченный видом неба. – Бесовская. Безмерная. Безумная. Бездна.

Четыре новых слова, которые он пробовал на вкус. Хотя слово «бесовская» он узнал вовсе не от меня. Я почувствовала укол ревности. Вычитал небось в какой-то книжонке, я ведь не единственный источник знаний.

Ночное небо было самым обыкновенным, однако теперь я увидела его глазами Борна, и оно показалось мне неудержимым, стремительным, мощным приливом. Насколько мне было известно, Борну еще ни разу не приходилось наблюдать ночное небо во всей его наготе. Несколько взглядов с Балконных Утесов на закате или картинки в книгах не в счет. Теперь же он видел мириады звезд, которых не мог затмить скудный городской свет. Небо напоминало мне небо над моим островом много лет назад. Тогда я могла гулять по берегу моря без фонарика, хватало света звезд.

Мерцающий небесный риф, распространяющий вокруг себя флюоресцентное свечение, и у каждой звездочки могла быть жизнь на планете, вращающейся вокруг нее. Там могли быть люди вроде нас, тоже глядящие в ночное небо. Моя мама иногда говорила мне, что нельзя забывать о вселенной где-то там, пусть мы и ничего не знаем о ее обитателях; даже если мы примиримся с нашим ужасающим невежеством, она от этого не перестанет существовать. И там, вне наших пределов, было нечто еще, совершенно равнодушное к нам и нашей борьбе, безразличное к тому, что вселенная продолжит существовать без нас. Моя мама находила утешение в этой идее.

Глаза Борна стали звездами, а его кожа приобрела бархатный ночной оттенок. Он стал отражением неба. Глазки-стебельки приподнялись над телом, распластавшимся по крыше и превратившимся в озерцо плоти у самых моих ботинок. Теперь его раны стали особенно заметны: он походил на круг, от которого откусили кусок. Каждый стебелек заканчивался трехмерной моделью звезды. Эти звездочки меняли свое положение до тех пор, пока Борн не стал похож на небесную карту: на нем появились туманности, галактики… Несколько светлячков, точно метеориты, пролетели над его бездонными просторами.