Джефф Гелб – Вкус ужаса. Коллекция страха (страница 163)

Хармони подалась назад и расстегнула его ремень, выдернула из петель. Санни задергался, пытаясь сбросить ее, но добился только того, что ее ногти проткнули кожу на шее.

— Мы правда похожи, — выдохнула она. — Я тоже всегда выживаю.

Зрачок ее правого глаза выгнулся наружу, затопив собой радужку и склеру. На месте глаза засиял влажный черный шар. Потом раздался звук рвущейся плоти, и с ее головы сорвался рыжий скальп.

Хармони запечатала ему рот ладонью, вгоняя ногти в кожу. Санни подавился криком.

— Не шевелись, — простонала она.

От вкуса крови Санни снесло крышу. Он вырвал из захвата одну руку и ударил Хармони в подбородок. Удар пришелся по касательной, Хармони перехватила его руку. Ее лицо оплывало, как расплавленный воск.

— Хочешь быть со мной, боец? — прошептало это существо. — Я та–а–а–ак давно одна.

Белый язык размером с руку взрослого мужчины выскользнул из ее рта и нырнул между губ. Санни, наполняя его рот вкусом пепла. Он подавился, а затем сжал зубы, пытаясь откусить чужеродный отросток.

И тут что–то взорвалось в коридоре.

Высокий, тонкий, булькающий крик развеял алую пелену в его сознании. Боль прочистила ему мозги. Хармони вытащила язык и развернулась на шум, с которым входную дверь сорвало с петель.

Номо, хватаясь за кровавую дыру в груди, зашатался в проходе и рухнул куда–то за диван, а в комнату вошел Скарп.

— Сучка! — зарычал Рифкин. — Я тебя урою.

В руках он сжимал дробовик — «Моллберг–Буллпап» на двенадцать зарядов, с двадцатидюймовым дулом и пистолетной рукоятью, — и было совершенно ясно, что сынок Мамы Рифкин серьезно подошел к делу.

Вот только игры с бронебойными мини–ракетами не числились в планах Хармони на этот вечер. Она уставилась на Рифкина взглядом, способным растопить вечную мерзлоту по всей Сибири.

— Опусти пушку, Томас, — сказала она.

Рифкин моргнул и попятился, издав что–то вроде:

— Не–е–е.

Санни заметил остатки белого порошка, перхотью налипшие на грустные усики Рифкина. Судя по глазам, Скарп вынюхал дозу, от которой Кондолиза Райс спела бы еврейскую песенку на всемирном собрании исламистов.

— Заткнись! — взвыл Рифкин и поднял ствол. — Мы с Коко Шанель сегодня устраиваем фейерверк, ясно?

Какой бы магией ни обладала Хармони, потустороннее влияние было беспомощно против крестьянской ярости и третьесортного перуанского порошка.

— Крошка, я убью тебя, потом его, а потом себя, если ты сейчас же с него не слезешь, — сказал Рифкин.

Хармони встала, отчего Санни почувствовал крайнее неудобство, потому что теперь немецкая пушка была направлена прямо ему в пах.

Он тоже поднялся.

— Не дергайся, урод, — каркнул Рифкин. — Все равно от этого нокаута не сбежишь. Усек?

Санни кивнул.

— Усек.

Рифкин ухмыльнулся.

— Вот и правильно, чертов ты…

Санни подобрался.

Но в тот же миг Хармони схватила дробовик за дуло. Коко Шанель рявкнула и выбила в потолке дыру размером с баскетбольный мяч, наверняка перепугав до чертиков миссис Гапта–Санг–Джефферсон, домовладелицу, которая жила как раз этажом выше.

А потом Хармони отрастила третью руку.

Санни чуть с ума не сошел, глядя, как стриптизерша правой рукой хватает дробовик, левой — горло бандита, а третьей рукой, выросшей едва ли не из задницы, сжимает яйца Рифкина.

Головная боль Санни двинулась вниз, шипами прошлась от затылка к шее: поврежденный глаз передавал ему зрелище, которое любого заставило бы завязать с выпивкой: нечто среднее между Бейонс и Кали, индийской богиней разрушения, устраивало Рифкину кошмар наяву.

А вот левый, здоровый глаз Санни до сих пор видел Хармони такой, какой она была в «Шейкдауне». И почему–то аппетитная красотка и языкастый ночной кошмар были едины и неразрывны.

— Пожалуйста… отдай, — прошептал Рифкин.

Хармони запустила ногти в его горло. Миг спустя они оба были покрыты брызнувшей кровью.

Ее язык выстрелил, как у жабы, и дважды обвил Рифкину шею. Тот побагровел, Коко Шанель со стуком упала. Хармони подняла его над головой и с размаху ударила об пол, с такой силой, что покрытие из фальшивого дерева, гордость Санни, треснуло и разлетелось. И продолжала трепать, да так, что перхоть с остатков его волос устроила в комнате снежный шторм над Миннеаполисом.

Позвоночник Рифкина издал жуткое хруп! — и забившиеся в агонии ноги пнули дробовик. Коко Шанель пролетела через всю комнату и застыла возле Санни.

Он нагнулся за оружием, Хармони бросила Рифкина и, раньше, чем Санни сам понял, что уже все решил, прыгнула, снова расплавив свое лицо в полете.

Коко Шанель кашлянула, разворотив Хармони глотку. Стриптизершу отнесло к противоположной стене. У Санни было пять минут на то, чтобы понять, что его не убили, а затем Хармони поползла по стене вверх и исчезла в тени под самым потолком.

И вырубился свет.

— Дерьмо! — прошипел Санни.

Он вертелся на месте, пытаясь отличить силуэт женщины от теней над головой. Раздался звук, и он вдруг почувствовал, как миллионы огненных муравьев впиваются в его плоть, добираясь до самых костей. Что–то в его голове лопнуло, кровь залила поврежденный глаз. Он завопил и выронил дробовик.

Чудовище выпало из теней и приземлилось ему на спину. Санни заметался, врезаясь в стены и мебель, пытаясь сбросить ее.

— Все бесполезно, боец, — прошипела тварь.

Его позвоночник обожгло, когда язык существа пробил кожу у основания его черепа и начал ввинчиваться дальше, разрывая мышцы.

Ты должен остановить ее, парень! — закричал в его голове Шарки. Санни чувствовал, как дрожит этот язык, с шорохом наждачной бумаги вылизывая его позвоночник.

— Остановить ее, па–а–арень, — пропела Хармони.

Санни упал на колени.

Дробовик лежал всего в каком–то футе от них, но Санни рухнул лицом вниз, когда попытался его достать. Тварь на его спине запустила свой зонд еще глубже.

Спи, — подумал Трауб. — Будь хорошим мальчиком, просто лежи.

Не дури, — возразил ему Шарки. — Если ты ляжешь в нокаут, то, что встанет, уже не будет Санни Трубадуром.

Он знал, что Шарки прав, поэтому правой рукой, под хруст суставов, потянулся к дробовику. Что–то в плече щелкнуло и поддалось, Санни потянулся дальше, коснулся холодного дерева… вздернул его.

Дальше остались лишь ощущения: он ткнул Коко Шанель вверх и назад, через левое плечо, почувствовал, как дуло входит в нечто мягкое, и спустил курок. Выстрел оглушил его, зато Хармони снова отнесло на несколько метров.

Санни вскочил на ноги, жадно втягивая пересохший воздух, больным глазом вглядываясь в темноту. Хармони лежала у двери, ее лицо превратилось в ошметки. Острые шпильки туфель оставляли глубокие царапины в полу: она пыталась встать и сучила ногами. И у нее почти получилось. Наполовину поднявшись, Хармони хрюкнула, и тут ее затылок взорвался, выплескивая содержимое на противоположную стену.

Миг спустя снова зажегся свет.

Санни потрогал свой раненый затылок и вздрогнул. А потом отправился проверять Рифкина.

Он и раньше видел мертвых, но по сравнению со Скарпом даже латынь до сих пор жива. Скарп выглядел как человек, который поскользнулся на томатной пасте, заработал инфаркт, но успел застрелиться от стыда за такую глупую смерть.

Санни наблюдал, как его последняя надежда на пять тысяч баксов истекает кровью на развороченном полу квартиры, которая ему больше не по карману.

А потом Скарп сел. И завопил:

— Больно же, сука!

Санни присоединился к воплю, и вышел дуэт Билли Грэхема и Чарлтона Хестона на вечеринке в честь тюремного изнасилования.

— Чувак, блин, ты меня напугал! — сказал Рифкин.

Санни клацнул зубами.

— Флаконы, — сказал Рифкин.