Джайлс Кристиан – Викинг. Бог возмездия (страница 21)

– Ты не можешь оставаться здесь, парень, – сказал Солмунд, когда Сигурд поднес сальную свечу к его лицу. Юноша направлялся на холм, с которого открывался вид на залив, когда решил проверить, не умер ли старый шкипер в своей постели. – Рандвер не станет тратить силы на меня и остальных, но стоит ему пронюхать, что ты жив, и он пустит по твоему следу своих псов. И конунг-клятвопреступник тоже – он-то знает, что тебе удалось спастись. – Солмунд ухмыльнулся, несмотря на мрачные слова. – Он будет чесаться, как вшивый раб, при мысли о том, что ты разгуливаешь на свободе, когда по всем законам должен быть мертв.

Эта мысль согрела покрытую льдом змею, свернувшуюся внутри Сигурда, хотя, по правде, он сомневался, что конунг лишится сна из-за мальчишки, у которого борода еще только начала расти.

– Не сомневайся в намерениях Одноглазого, – продолжал Солмунд, наставив на Сигурда окровавленный палец. – Ты не просто так остался в живых во время той бойни.

– Я убежал, – пробормотал Сигурд, но шкипер не обратил на его слова внимания.

– И я точно знаю, что не за тем, чтобы ты смог меня залатать. – Глаза старого шкипера уставились на Сигурда. – Ты же знаешь, что боги любят хаос.

Сигурд знал это – понял в сосновом лесу, где бушевало сражение и он убивал людей мечом и копьем. Именно тогда он осознал, что у него самого есть дар создавать хаос. И его это вполне устраивало.

– Когда вернется Улаф, мы уйдем, – сказал он. – Ты тоже, Солмунд. Ярл Рандвер придет, чтобы захватить Скуденесхавн от имени конунга Горма, только нас там не будет.

– И куда мы направимся? – спросил, бледный как смерть старый шкипер, рана на груди которого только начала затягиваться, словно губы во время гримасы.

Однако он был готов идти туда, куда понесет его ветер Сигурда, и тот пожалел, что у него нет более определенного ответа.

– Я не знаю, – сказал он.

Ветра почти не было. Яростное пламя бушевало, высокое, точно могучие дубы; металось, разбрызгивая в разные стороны бронзовые искры, казавшиеся живыми, как будто их выпустили в полет по свету, чтобы разнести весть о том, какая судьба настигла жителей Скуденесхавна. Дым поднимался в небо, словно черные паруса драккара, принадлежащего какому-то богу, и старые, изъеденные червями балки трещали и сердито плевались огнем. «Дубовый шлем» горел.

Со дня рейда прошло три дня, два из них без дождя. Улаф и его отряд вернулись, но не принесли хороших новостей, чтобы хоть как-то утешить жителей Скуденесхавна.

– В доме ярла Лейкнира нас ждал холодный, словно сиськи ледяной великанши, прием, – рассказал Улаф. – Тот дал нам ясно понять, что не желает иметь с происходящим ничего общего, поскольку находится между нами и ярлом Рандвером. Наверное, удивляться тут нечему, но потом он сказал, что Рандвер заметно разбогател, и, если жители Тюсвара и встанут на чью-то сторону, так это на его. – Улаф поморщился. – Мне очень хотелось прямо там и тогда вонзить ему копье в живот, чтобы не пришлось разбираться с ним потом.

– А что Худобрюх? – спросил Сигурд, имея в виду ярла Арнштайна Арнгримссона из Букна.

Свейн выругался, а Улаф покачал головой.

– Мне попадались камни, у которых больше здравого смысла, чем у этого болвана. Он предложил нам вместо мяса кости и эль, по вкусу напоминавший мочу, а потом заявил, что твой отец – глупец, раз он не понял, что Бифлинди и Рандвер объединились и плетут интриги.

– Значит, они нам не помогут, – подытожил Сигурд.

Улаф почесал заросшую щетиной щеку.

– Они не стали бы, даже если б твой отец был жив. А теперь? – Он снова покачал головой. – Они счастливы на своем острове и решат выбраться из постелей, только если конунгу Горму потребуются воины для какого-нибудь рейда. Все до одного вонючие козлы. Что же до лендерманов и бондов, у которых мы побывали, они сказали, что их клятва, принесенная ярлу Харальду, теперь, когда он нарушил клятву верности конунгу и нападал на деревни, которые конунг обещал защищать, ничего не стоит.

Сигурд пришел в ярость, услышав это, потому что они повторили ту же ложь, которую Горм бросил в лицо его отцу в сосновом лесу.

– Они знают, что это вранье, – подняв руку, сказал Улаф, – но то, что они попытались скормить его мне, означает, что им объяснили, как следует себя вести.

– Люди конунга не теряли времени даром, – заметил Сигурд, и великан кивнул.

– Мне вообще не стоило с ними встречаться, – сказал он и посмотрел на Свейна, разговаривавшего с Гендилом, Локером и Гертом, которых Улаф тоже брал с собой. – Еще пять копий оказались бы тут полезными. Возможно, все было бы иначе.

Судя по тому, что рассказал Солмунд, Сигурд в этом сомневался и не стал скрывать своих мыслей. Он поведал Улафу и остальным о засаде в лесу и последнем сражении, данном его отцом, и Гендил сказал, что им выпала почетная смерть, о какой может мечтать любой воин.

– Учитывая проклятое предательство, ставшее причиной гибели наших людей, – сквозь стиснутые зубы добавил Локер.

Сигурд рассказал все, что узнал от Солмунда про рейд Рандвера, и даже о том, что поведало ему тело матери о ее последних минутах. Улаф слушал его, и слезы текли по его щекам, застревая в бороде, но он ни на мгновение не устыдился своей слабости.

– Боги более жестоки, чем клыки, когти и голод, взятые вместе, – проговорил воин. – Впрочем, ты и сам это знаешь, приятель.

Улаф отвернулся и стал смотреть на баклана, летевшего на юг, в сторону Бокнафьордена, и Сигурд этому обрадовался.

Все, кому посчастливилось остаться в живых, собрались под убывающей луной и смотрели, как дом ярла превращается в погребальный костер, и на их лицах блестели пот и слезы, когда они поднимали руки, чтобы защититься от яростного жара.

– Почему они сожгли дом Асгота? – спросил Свейн.

Он весь ощетинился, когда Сигурд рассказал об этом, и принялся проклинать себя за то, что не остался в деревне, чтобы сразиться с бандитами. Солмунд обозвал его болваном-переростком, сказав, что, если б Улаф не взял его с собой, чтобы встретиться с другими ярлами, он был бы мертв, как и остальные. Но его слова возымели такой же результат, как плевок в сильное пламя.

– Бьюсь об заклад, он творил какое-то заклинание против захватчиков, и им это не понравилось, – предположил Улаф.

Сигурд представил, как борода годи шевелится от проклятий в адрес людей Рандвера, как он плетет заклинания, чтобы отправить их в Хельхейм, как вопят захватчики, поджигая дом годи, и жуткие крики птиц, летучих мышей, хорьков, крыс и других мелких зверьков, которых Асгот держал в ящиках или привязанными к колышкам, вбитым в землю. Потому что, как бы ни бахвалились друг перед другом тэны ярла, они наверняка испытывали страх – ведь всем известно, что злить годи очень опасно.

– Рандвер не знал, что с ним делать, – сказал Солмунд. – Как будто они поймали волка за хвост.

– Да уж, я бы лучше пытался удержать волка, чем Асгота, – заявил Улаф.

Люди ярла Рандвера не стали убивать годи – что было бы настоящей глупостью, и это все понимали, – но Сигурд хотел знать, что они с ним сделали, потому что никто в своем уме не станет покупать годи в качестве раба.

Среди почерневших бревен сверкали тлеющие угли, подобные глазам дракона; другие упали на землю, разбросав в разные стороны тучи искр, которые налетали на смотревших на пожар людей, оставляя на рубахах и штанах крошечные черные дырочки. Пламя тянулось к самому небу; казалось, будто огонь вызвал собственный ветер, и его голос тихонько нашептывает печальную сагу. Сигурд наблюдал за столбами дыма и не сомневался, что боги обязательно его увидят.

Он подумал, что от обжигающего жара внутри «Дубового шлема» на белой коже его матери появились громадные волдыри, а золотые волосы с седыми прядями ярко вспыхнули, точно шлем героя, только что вышедший из кузни, и исчезли. Все собравшиеся знали, что очень скоро их окутает запах горящей плоти, но никто не прикроет лицо рукой и никто не станет морщиться. Потому что с этого дня и до их собственной смерти они стали единым целым и впитают каждую, наполненную горечью каплю из уважения к тем, кто стал жертвой захватчиков.

Когда все было кончено и остались только главная крыша и дубовые колонны, которые облизывало пламя, но которые продолжали стоять, те, кто собирался уйти с Сигурдом, взяли все, что могло им пригодиться, попрощались с родными, если они у них были, и приготовились покинуть Скуденесхавн. Улаф сказал тем, кто оставался в деревне, не устраивать выступлений против нового ярла и, более того, постараться встретить его с распростертыми объятиями.

– Сделайте все, что в ваших силах, чтобы облегчить себе жизнь, – добавил он. – Ярл Харальд и наши близкие умерли, и вы больше никогда не увидите в этой жизни их лиц. – В его глазах больше не стояли слезы. – Принесите Рандверу клятву верности, если он вас попросит, потому что вы больше ничего не можете сделать. Скажите ему, что дом ярла Харальда загорелся от крыши, которую подожгли его люди, – предупредил он, – потому что он разозлится, когда увидит, что его больше нет.

Улаф оставил своего старшего сына Харека присматривать за матерью и маленьким Эриком, поцеловал их по очереди и пообещал вернуться, как только появится возможность. Он не стал растягивать прощание, потому что это было не в его правилах. Но еще Сигурд понимал, что Улафу не по себе из-за того, что ему, сыну ярла, не с кем прощаться, что у него никого не осталось, кроме Руны, которая стала пленницей в Хиндере, и Улаф хотел защитить его от боли и необходимости смотреть на то, как других обнимают любящие руки.