Джастин Пол – Дорогой Эван Хансен (страница 24)
На моей тумбочке рядом с нетронутой пачкой проспектов стипендий за эссе стоят две бутылочки. Одна с водой, другая с лекарством. Глотаю таблетку и запиваю ее. Закрываю глаза и жду, когда она подействует. Мои плечи расслабляются, дыхание замедляется, сейчас произойдет перезагрузка.
О'кей. Я обязан прекратить это. Просто скажу Синтии, что не знаю никаких имен. И это правда. (Я начал отмечать свои правдивые утверждения, будто они – хлебные крошки, которые помогут мне выбраться из сложившейся ситуации.) Но что если Синтия на этом не остановится? Ведь мы говорим о горюющей матери. Женщина потеряла сына. Для нее это не игра. И для меня тоже.
Хватит. Так не может продолжаться. Пора раскрыть правду.
– У тебя все хорошо?
В дверях моей комнаты появляется мама. Могу поклясться, у нее есть что-то вроде сверхспособности неожиданно и в самый неподходящий момент оказываться у двери моей спальни.
– Да. Все о'кей. Разумеется. – Когда же подействует лекарство?
– У тебя очень сосредоточенное лицо. – Мама щурит глаза, изображая меня. – Дай я догадаюсь. – Она делает шаг вперед. – Ты учишь математику? Этот предмет всегда был моим самым нелюбимым.
Захлопываю компьютер, прежде чем она успевает подойти к нему. Мама сразу же останавливается, и мы смотрим друг на друга.
– Я просто… писал Джареду, – говорю я, руки у меня дрожат. – Он задал мне вопрос.
Избегаю ее взгляда и замечаю, что она одета в форму медсестры.
– Создается впечатление, что вы стали больше проводить времени с Джаредом. – Похоже, она чувствует облегчение. – Я всегда говорила, что он может стать тебе хорошим другом.
– Да, Джаред действительно хороший.
– Я горжусь тобой. Ты начал открываться людям. – У нее на плече висит сумочка, а в руке – ключи от машины.
– Ага, – равнодушно отвечаю я.
– Ну, я тебя покидаю, но деньги оставлю на столе. – Она поворачивается, чтобы уйти. – Закажи, что хочешь. Ладно?
Слабое давящее чувство добавляется к тем, что уже бурлят в моей голове. Хотел бы я, чтобы мне было наплевать.
– Я думал, мы сегодня идем есть тако. И обсуждать эссе.
Ее глаза становятся огромными.
– Так это сегодня. О боже ты мой. О, солнышко. Я совершенно забыла. Черт. – Она стучит ключами по голове.
– Все о'кей, – говорю я, а что еще я могу сказать?
Она садится на кровать и смотрит на бумаги на тумбочке.
– Знаешь, что? Ты можешь начать просматривать вопросы без меня. А затем, если у тебя появятся какие-нибудь идеи, ты мне напишешь, а я отвечу и поделюсь с тобой своими идеями. Так будет лучше, верно? Ты сможешь спокойно все обдумать.
Киваю, готовый завершить разговор.
– Ага. Конечно.
– А тако мы пойдем есть когда-нибудь еще, Эван. Можно завтра. Как ты насчет этого?
– Завтра я не могу. Я… Я занят.
Мама не слышит меня, а смотрит на свой телефон, чтобы узнать, сколько времени.
– Черт. Я опоздала.
Выбираюсь из кровати.
– Иди. – Эти утки не станут чистыми сами собой.
– Нет, давай все обговорим.
– Все хорошо.
– Эван…
Направляюсь к двери.
– Пойду приготовлю себе ужин, – говорю я, оставляя ее, одинокую и опоздавшую, в моей комнате.
Глава 12
Вот двуспальная кровать, на которой спал Коннор Мерфи. Деревянный пол, который он порядком истоптал своими ботинками. Белые стены – он постарался завесить их всякой всячиной. Между постерами фильмов и музыкальных групп, доморощенных произведений искусства и шутливой наградной лентой с надписью СЕГОДНЯ Я НАДЕЛ ШТАНЫ висит фотография руки с вытянутым средним пальцем. Палец выкрашен в черный цвет, на нем маленькие белые буквы. Только почти прижав лицо к фотографии, можно разобрать, что там написано: «БУ-У-У!»
Да, я напуган. Но я был таким еще до того, как переступил порог комнаты Коннора. Синтия сказала мне подняться сюда на то время, пока она закончит приготовление обеда. Случилось так, что, пребывая в паническом состоянии, я приехал к ним на час раньше, чем должен был. Я предложил остаться с ней и помочь накрыть на стол, поскольку она управлялась в одиночку, но Синтия настояла на том, чтобы я провел какое-то время «наедине с Коннором».
На улице – градусов двадцать пять, но в доме Мерфи я дрожу от холода. У женщины внизу сердце готово разорваться во второй раз, и я – единственный на свете человек, который собирается помочь ей в этом. Она снова сказала мне, как много значит для нее переписка между Коннором и мной, она помогает ей считать Коннора живым. Сегодня я замечаю в Синтии какой-то новый свет, а все же вот он я, готов снова оторвать Коннора от нее и обнаружить, что я – ужасный, совершенно ужасный человек. Мне ненавистно это, но разве у меня есть выбор? Гораздо хуже продолжать скармливать ей ложь обо мне и ее сыне.
Как ни мучительно находиться в личном пространстве Коннора, я никогда не был так близок к тому, чтобы узнать, каким он был. Помимо очевидных различий между его спальней и моей – у меня узкая кровать, на полу ковровое покрытие, а стены выкрашены в светлозеленый цвет, – есть и поражающее сходство. Нигде – ни намека на что-либо, имеющее отношение к спорту. Я всегда шел не в ногу с ровесниками, поскольку не испытывал ни малейшего интереса к тому, чтобы самому играть во что-то или смотреть, как это делают другие.
Так же, как и у меня, у Коннора полно полок, уставленных книгами. Я вижу
Одна из книг у меня есть:
Знание того, что мы с Коннором читали одни и те же книги, вызывает странное чувство. Возможно, у меня было больше общего с ним, чем с кем-то из ребят из школы. Если бы мы сидели с ним за одним столом за ланчем, то могли бы говорить о книгах, которые оба читали, скажем, о
У одной из книг в твердом переплете нет суперобложки или названия. Снимаю ее с полки. Это альбом со множеством рисунков. Они странные и пугающие, но также сложные и искусные. На одном изображен человек в галошах и под зонтом. С неба падают крысы и пауки. Деревья уже покрыты ими. Это в своем роде забавно.
– Что ты делаешь в комнате моего брата?
Почти швыряю альбом Коннора на полку и поворачиваюсь к Зо.
– Я приехал слишком рано, и твоя мама сказала, чтобы я поднялся сюда.
– Твои родители не расстраиваются из-за того, что ты все время торчишь здесь?
Она не права. Я не торчу здесь постоянно, а приехал всего во второй раз. Но я не собираюсь перечить Зо Мерфи в ее собственном доме (да если дело на это пошло, то и нигде).
– Я живу с мамой, – отвечаю, – а она по вечерам работает. А еще учится.
Зо облокачивается о дверной проем.
– Учится чему?
– Чему-то юридическому.
– О, правда? Мой папа – юрист.
– О. – Скребу свое ухо. Оно у меня в порядке, но мне почему-то хочется почесать его.
– А где твой папа?
Теперь я откашливаюсь. Прочищаю горло и чешусь. Ничего странного.
– Папа живет в Колорадо. Он оставил нас, когда мне было семь лет. Вот так. Он тоже не возражает против того, что я здесь.
Ее брови взлетают вверх:
– Колорадо отсюда неблизко.
– Да. В тысяче восьмистах милях. Или около того. Я не подсчитывал. (Разумеется, я сделал это.)
Она заходит в комнату, я пячусь назад и случайно опрокидываю мусорное ведро. Это вполне могла быть ударная установка – такой поднимается звон.
Мы стоим, смущенные, на противоположных сторонах комнаты Коннора. Сесть можно только на кровать. И на стул у стола. Но меня словно приклеили к полу.
– Как бы то ни было, родители у тебя, похоже, действительно замечательные.
– Верно, – говорит удивленная Зо. – Они не выносят друг друга. Все время ссорятся. – Она подходит ближе и садится на кровать. Ее вельветовые брюки задираются так, что становятся видны голые лодыжки.