Джастин Кронин – Перерождение (страница 97)

Парень кивнул.

– Не забудь о том, что я сказала. Ты не один, мы с Питером здесь, поблизости! – Алиша взглянула на Дейла и Санни, словно говоря: «Головой мне за него отвечаете!» – и повела Питера на улицу.

Для Санджея Патала, Председателя Семейного совета, все началось много лет назад, во сне.

Нет, девочка ему никогда не снилась, в этом Санджей не сомневался, ну, или почти не сомневался. Девочка ниоткуда – за пару часов случайное выражение превратилось в имя, и теперь Приблудшую так звали все, даже Старик Чоу, – свалилась как снег на голову. Из мрака неожиданно материализовался не призрак, а человеческое дитя. «Ерунда!» – хотелось крикнуть Санджею, только с фактами не поспоришь. Санджей лихорадочно рылся в тайниках памяти, но странная девочка там не мелькала: ни в сознательной части, ни в тайной, которой управляли сны.

С раннего детства Санджей испытывал странное ощущение: в его душе будто жила еще одна душа, еще один человек с собственным именем и голосом. «Стань моим! – пел голос. – Ты принадлежишь мне, я – тебе. Вместе мы сильнее, чем по отдельности!»

Мальчишкой Санджей увидел сон о Старом мире и услышал певучий голос. По большому счету тот сон, как и другие, состоял из звуков, образов и ощущений. Итак, на кухне сидела толстуха, глотала дым и запихивала еду в разверстый рот. При этом она успевала болтать по телефону – любопытной вещице, в один конец которой слушали, в другой – говорили.

«Телефон!» – как-то догадался Санджей и понял, что это не сон, а видение о Старом мире. Певучий голос назвал свое имя: «Я Бэбкок. Я Бэбкок. Мы Бэбкок. Бэбкок. Бэбкок. Бэбкок».

В ту пору Санджей считал Бэбкока другом понарошку, частью очередной игры, которая, впрочем, никогда не заканчивалась. Бэбкок не оставлял его ни на минуту – ни в Большой комнате, ни во дворе, ни во время еды, ни ночью в кроватке. Сон с Бэбкоком мало чем отличался от тех, в которых снились обычные детские глупости: купание, игры, белки с орехами в лапках. Порой снились белки, порой – толстуха на кухне, и ни смысла, ни логики мальчик не чувствовал.

Однажды Маленькие сидели кругом в Большой комнате, и Учительница сказала: «Давайте поговорим о дружбе!» Они только что пообедали, и Санджея клонило в сон. Другие дети смеялись и дурачились, а вот Санджей всегда слушался. Учительница захлопала в ладоши и, когда воцарилась тишина, повернулась к Санджею. «Раз ты такой хороший, я подарю свое внимание именно тебе!» – говорило ее доброе лицо.

– Маленький Санджей, скажи нам, кто твои друзья?

– Бэбкок! – совершенно бездумно ответил мальчик: слово вылетело само собой.

«Я же выдал секрет!» – ужаснулся он своей ошибке. Имя таяло, растворялось в воздухе: огласка ему совсем не нравилась. Учительница нахмурилась и повторила незнакомое имя: «Бэбкок? Верно я расслышала?» Так Санджей понял: о Бэбкоке известно далеко не каждому. Это же секрет! Раз секрет, то произносить его бездумно, из желания угодить, – непростительная ошибка, даже больше – осквернение тайны. Чем чаще он говорит о тайне, тем менее таинственной она становится. «Маленький Санджей, кто такой Бэбкок?» Услышав странное имя, дети даже болтать перестали. Напряженную тишину нарушил чей-то смешок – вероятно, Демо Джексона, которого Санджей ненавидел уже тогда, – потом еще и еще. Смех весенним ручейком растекался по кругу. Да, начал все именно Демо Джексон! Санджей тоже был из Первой семьи, но обаятельный, улыбчивый Демо вел себя так, словно существовала высшая категория – Первых из Первых, лучших из лучших – и он единственный ей принадлежал.

Больше всего обидел смех младшего братишки. Раджу следовало проявить уважение – Санджей как-никак на два года старше! – и прикусить язык, а не хохотать! Радж сидел слева от Санджея и, не чувствуя возмущения брата, по-собачьи преданно взглянул на Демо, сидящего напротив: смотри, мол, смотри, я тоже смеюсь над Санджеем! Учительница снова захлопала в ладоши, а Санджей понял: если немедленно что-то не придумать, насмешкам не будет конца. И за обедом, и во дворе, едва отвернется Учительница, и в Большой комнате после отбоя подхалимы Демо станут его изводить: «Бэбкок, Бэбкок! У Санджея друг Бэбкок!», словно это не имя, а ругательство! Сориентировался он моментально. «Простите, Учительница, я имел в виду Демо, – Санджей заставил себя улыбнуться мальчику с копной темных, как у всех Джексонов, волос, белоснежными зубами и беспокойными глазами. – Демо Джексон – мой самый лучший друг!»

Странно вспоминать тот случай по прошествии стольких лет. Демо Джексон сгинул, Уиллем и Радж тоже. Половина Маленьких, сидевших тогда в кругу, умерли или погибли. Большинство стали жертвами Страшной ночи, остальные добрели до могилы иными путями. Казалось, неумолимое время поедает их одного за другим. Жизнь изменилась до неузнаваемости, а Бэбкок остался. Порой он был голосом, который звучал внутри Санджея и поддерживал в трудные минуты, порой чувством, особым отношением к жизни. Но после инцидента в Инкубаторе Санджей никогда о нем не заговаривал.

Со временем и сны, и голос, и ощущения изменились. Теперь главным Санджей считал не толстуху на кухне, хотя она периодически снилась (кстати, о снах: как он в ту ночь забрел к Майклу в Щитовую?), не Старое время, не прошлое, а будущее и свое место в новом, изменившемся мире. Санджей не сомневался: грядут большие перемены, только какие именно? Демо в кои веки оказался прав, и Джо Фишер тоже – дни Колонии сочтены, рано или поздно прожекторы погаснут. Армия уничтожена и за ними не вернется. Кое-кто еще на это уповал, но только не Санджей Патал. Нет, к Армии перемены не имели ни малейшего отношения.

Про винтовки Санджей, разумеется, знал. Хотя секретом они считались чисто условно, поделился им не Радж. На его доверие Санджей не уповал, но в очередной раз убедился: Демо Джексон брату гораздо ближе, чем он. Впрочем, Радж поделился с женой Мими, которая физически не могла хранить секрет дольше пяти минут. Конечно, она же из Рамиресов, а у них всех язык как помело! Мими проболталась Глории, а та однажды за завтраком – Санджею: сперва невзначай обмолвилась, потом выдала всю историю, предварив ее виноватым «Вероятно, тебе не следует об этом знать, но…». Случилось это вскоре после исчезновения Демо Джексона, который выскользнул за ворота, не взяв с собой и ножа.

«Там двенадцать ящиков! – заговорщицки шептала Глория, сделав серьезное, как у примерной ученицы, лицо. – Они на станции, за стеной спрятаны. Открываешь люк, а там туннель с оружием. Винтовки новенькие, армейские, их Демо с Раджем в бункере нашли! Это важно? – спрашивала Глория. – Я правильно сделала, что тебе рассказала?» Только Санджея не проведешь: он сразу почувствовал фальшь в голосе жены, а когда заглянул ей в глаза, подозрения переросли в уверенность. Глория прекрасно понимала значимость этой новости. «Да, да, очень важно, – закивал Санджей. – Спасибо, что поделилась! Но больше никому не говори, хорошо?»

Санджей ничуть не сомневался: Мими с Глорией – не единственные хранительницы этого секрета. Тем же утром он навестил невестку и недвусмысленно велел держать язык за зубами. Но ведь шило в мешке не утаишь, и раз тайник устроили на энергостанции, то в тайну наверняка посвятили Зандера. Старик Чоу, скорее всего, тоже был в курсе: Демо вечно с ним шушукался, а вот Су, Джимми и Дана, дочь Уиллема, – вряд ли: Санджей осторожно прощупал почву и ничего подозрительного не почувствовал. Но другие, например Тео Джексон, кому успели рассказать они? Кому заговорщицки, как Глория тем утром, шепнули: «Хочу кое-чем с тобой поделиться»? Иными словами, вопрос был не в том, раскроется ли секрет, а в том, когда и при каких обстоятельствах это случится, кто с кем дружит и кто кому доверяет.

Поэтому Санджей и решил забрать Маусами из Охраны, подальше от Тео Джексона.

В дочери Санджей души не чаял, хотя даже сейчас порой мечтал о сыне, ведь тогда у него было бы все, о чем мечтают люди. Увы, Глория больше не могла иметь детей: несколько выкидышей и ложных тревог, и месячные исчезли. Она и Маусами едва выносила: то и дело начиналось кровотечение, а роды превратились в двухдневную пытку. Санджею, который все это время сидел в приемной Больницы и слушал жалобные стоны жены, казалось: человеку такое не выдержать.

Но Глория выдержала. Пруденс Джексон вынесла дочь Санджею, который сидел, закрыв лицо руками. Долгие часы ожидания и страшные крики жены лишили его способности рассуждать здраво. «Ребенок умер, Глория – тоже, я теперь один, совсем один!» – думал Санджей. Когда Пруденс вручила ему запеленатый сверток, он решил было, что держит на руках свое мертвое дитя. «Это девочка! – объявила Пруденс. – Здоровая девочка!» Но даже тогда Санджей не мог сопоставить эти слова с крошечным свертком. «Санджей, у тебя родилась дочь!» – сказала Пруденс. Убрав верхнюю пеленку, Санджей увидел нежное личико малышки, ее крошечный ротик, ежик темных волос и огромные глаза. Тут он понял, что за чувство пронзило его сердце первый и единственный раз в жизни – огромная всепоглощающая любовь.

Санджей едва ее не потерял! По горькой иронии Маусами закрутила роман с Тео Джексоном, молодой копией Демо. Маусами и Глория старательно это скрывали, только очевидное не скроешь. Санджей уже приготовился услышать, что дочь берет в мужья Тео, и, когда Глория сообщила новость, испытал невероятное облегчение. Его зятем станет Гейлин Страусс! Вообще-то он предпочел бы кого-нибудь порешительнее, вроде Холлиса Уилсона или Бена Чоу. Зато Гейлин был не Тео Джексоном, с Джексонами в родстве не состоял вообще, а Маусами любил без памяти – не заметить это мог только слепой. Санджей примирился даже с тем, что любовь Гейлина была основана на слабости и безнадежном отчаянии.