Джастин Кронин – Перерождение (страница 77)

Ради Питера Сара и стала медсестрой. Раз уж Охранником она быть не могла – а она действительно не могла, – оставалась Больница, которой заведовала Пруденс Джексон. Сколько раз девушку так и подмывало спросить Пруденс: «Ну что мне делать? Как понравиться вашему сыну?» Но Сара молчала, старательно перенимала знания и опыт Пруденс и ждала Питера, веря, что придет время и он сам поймет, каким счастливым она способна его сделать.

Однажды Питер ее поцеловал. Ну, или Сара поцеловала Питера. Вопрос, кто кого поцеловал, отступал на второй план перед непреложностью самого факта: они целовались. Случилось это среди холода Первой ночи. Колонисты пили самогон и слушали, как Арло играет на гитаре. В предрассветный час толпа в Солнечном центре начала редеть, и Сара с Питером вместе отправились по домам. От самогона кружилась голова, но пьяна Сара не была, да и Питер тоже. По дорожке они брели молча, и тишина казалась наэлектризованной не меньше, чем паузы между гитарными аккордами. Когда добрались до Сариного дома – о том, куда именно идут, они и словом не обмолвились, – тишина напоминала кокон: хоть за руки молодые люди не держались, их объединяло напряженное ожидание. Еще тишина напоминала реку, мощное течение которой гнало к неминуемому финалу. У самой стены дома, в островке густой тени, Питер прижался к ней сперва губами, потом всем телом. Поцелуй получился настоящим, не чета детским играм и неуклюжим подростковым забавам. Секс до свадьбы в Колонии не возбранялся – молодые люди успевали перепробовать всех, кто более-менее нравился, – но для подростков существовало негласное правило: «репетировать, но к главному не переходить», поэтому юношеские забавы и воспринимались как репетиция. Нет, у Сары с Питером все получилось по-настоящему, нежно и чувственно. Девушку накрыла теплая волна, и она не сразу поняла, в чем дело, не разобрала, что это прелюдия близости с другим человеком, не только физической, но и духовной. Пожелай Питер, она отдалась бы ему в тот самый момент – что угодно ради избавления от одиночества!

Но тут сказка кончилась – Питер отстранился и пролепетал: «Извини!» Неужели он думал, что Сара не хотела того поцелуя? Неужели сам поцелуй не показал ему: она хотела, ох как хотела! Увы, волшебный кокон лопнул, и оба, умирая от смущения, не смогли вымолвить ни слова. Питер поспешил уйти, и с тех пор они почти не оставались наедине и не разговаривали.

Питер не принадлежал ей, не принадлежал и никогда принадлежать не будет – с каждым днем Сара понимала это все отчетливее. Даже при поцелуе их разделял призрак другой девушки. Сейчас неприятная правда окончательно утвердилась в сознании Сары: пока она трудилась в Больнице, пока ждала, когда Питер заметит ее любовь, он торчал на Стене с Алишей Донадио.

По дороге в Щитовую Сара вспомнила Гейба Кертиса и решила заглянуть в Больницу. Бедняга Гейб: всего сорок лет, а он болен раком, и никто ему не поможет. По мнению Сары, первым страшный недуг поразил желудок Гейба или печень. Впрочем, какая сейчас разница?

Лишь Солнечный центр отделял Инкубатор от Больницы, небольшого каркасного дома в Старом городе – так колонисты называли район, в незапамятные времена бывший торговым кварталом. Например, здание Больницы строили как бакалейную лавку. Когда солнце падало под определенным углом, на матированном стекле высокого окна удавалось разглядеть гравировку: «Магазин деликатесов торговой компании «Маунтинтоп провижн», осн. в 1996 году».

В приемной при свете фонаря Сэнди Чоу – ее прозвали Второй Сэнди, потому что Первая Сэнди, жена Бена Чоу, умерла родами, – сидела за столом и толкла в ступке семена укропа. В комнатушке царили жара и духота, на плите фырчал закипевший чайник. Сара опустила горшок с рагу на пол и переставила чайник на подставку. Сэнди тем временем вытряхнула толченый укроп в ситечко.

– Это для Гейба?

Сэнди кивнула. Вообще-то укроп считался анальгетиком, но его использовали и от простуды, и от поноса, и от артрита. Помогает ли укроп, Сара не знала, только Гейб утверждал, будто он снимает боль, и принимал лишь его.

– Как он себя чувствует?

Сэнди поставила ситечко с укропом на керамическую кружку со сколотыми краями и надписью «Папе малыша», сложенной из нарисованных булавок.

– Гейб уснул. У него желтуха ухудшилась. Джейкоб только что ушел, сейчас с ним Мар.

– Давай, я отнесу! – Сара взяла кружку с отваром и прошла в огороженную шторкой палату. Там стояло шесть коек, но занятой оказалась лишь одна – на ней спал укрытый одеялом Гейб, а рядом, на стуле со спинкой из перекладин, сидела его жена. С тех пор как Гейб заболел, все бремя забот о нем легло на плечи этой маленькой, хрупкой, как птичка, женщины, и темные круги под ее глазами наглядно показывали, насколько тяжело его нести. Их единственному сыну Джейкобу недавно исполнилось шестнадцать. Крупный, нескладный, с расфокусированным взглядом и бессмысленной улыбкой, он не умел ни писать, ни читать и выполнял элементарные задания в маслодельне, где работал вместе с матерью. В общем, Мар было не позавидовать: хорошо за сорок, с Джейкобом на руках, разве она найдет нового мужа?

Увидев Сару, Мар прижала палец к губам. Сара кивнула и устроилась рядом на стуле. Сэнди не преувеличивала: желтуха действительно прогрессировала. До болезни Гейб был крепышом – рядом с Мар вообще горой казался! – с широкими плечами, мускулистыми руками, созданными для физической работы, и большим, выпирающим из брюк животом. Настоящий здоровяк. Сара ни разу не видела его в Больнице, пока однажды он не пришел с жалобой на ломоту в спине и несварение. Гейб извинялся, словно считал боль признаком неподобающей мужчине слабости, а не сигналом тревоги. Опухоль печени Сара нащупала моментально и поняла: Гейбу не просто больно, а очень больно.

Сейчас, полгода спустя, прежний Гейб Кертис исчез, оставив вместо себя скелет, цепляющийся за жизнь одним усилием воли. Лицо, прежде круглое и румяное, как наливное яблоко, превратилось в неумелый скетч – сплошные острые углы и линии-морщины. Мар аккуратно стригла ему ногти и бороду, а потрескавшиеся губы смазывала мазью из широкогорлого пузырька, что стоял на тележке у кровати. Толку от мази было не больше, чем от укропного отвара.

Сара молча сидела рядом с Мар. Девушка уже поняла: порой жизнь обрывается слишком рано, а порой длится слишком долго. Вероятно, Гейб цеплялся за жизнь только из страха оставить Мар одну.

Через некоторое время девушка поднялась и поставила кружку с отваром на тележку.

– Если Гейб проснется, проследи, чтобы он это выпил! – попросила она Мар.

Измученная Мар не могла сдержать слез.

– Я сказала ему, все в порядке, он может уйти.

– Правильно сделала! – кивнула Сара, не сразу сообразив, о чем речь. – Порой именно такие слова нужны человеку.

– Дело в Джейкобе! Гейб не хочет оставлять Джейкоба. А я сказала, что мы справимся и он может уйти.

– Конечно, справитесь! – заверила Сара, чувствуя, как жалко звучат ее слова. – Уверена, Гейб это тоже знает!

– Он такой упрямый! Гейб, слышишь меня, Гейб? Почему ты постоянно упрямишься?! – Мар закрыла лицо руками и отчаянно разрыдалась.

Сара терпеливо ждала, понимая: боль Мар она облегчить не в силах. Горе – это комната без окон, в которую человек входит один, плотно закрыв за собой дверь. Все, что творится в этой комнате, вся боль, злоба и отчаяние от посторонних глаз скрыто и касается лишь самого горюющего.

– Извини, Сара! – наконец покачала головой Мар. – Не следовало мне распускаться в твоем присутствии.

– Все в порядке! Ничего страшного.

– Если Гейб проснется, скажу, что ты заглядывала, – сквозь слезы улыбнулась Мар. – Ты ведь всегда была его любимой медсестрой.

До Щитовой Сара добралась ближе к полуночи, неслышно открыла дверь и скользнула за порог. Элтон в неизменных наушниках крепко спал у пульта управления, но, едва хлопнула дверь, проснулся.

– Майкл?

– Это Сара.

Элтон снял наушники, повернулся к девушке и потянул носом.

– Чем это так пахнет?

– Рагу из кролика, но, увы, безнадежно остывшим.

– Ничего себе! – Элтон выпрямил спину и расправил плечи. – Ну, давай его сюда!

Девушка поставила горшок перед Элтоном, а он взял со стола грязную ложку.

– Хочешь – свет зажги.

– Может, не надо? Я темноту люблю.

– А мне так вообще все равно.

В слабом сиянии индикаторов Сара наблюдала, как ест Элтон. Зрелище завораживало: поднимет ложку и по идеальной траектории направит в раскрытый рот – каждое движение казалось воплощением рациональности, ни единого лишнего жеста.

– Ты смотришь на меня, – сказал Элтон.

– Извини… – Сара почувствовала, как заливается краской.

Элтон расправился с рагу и вытер рот тряпкой.

– Извиняться не за что. Для меня ты лучшее украшение нашей скромной Щитовой. Молодым красавицам вроде тебя разрешается наблюдать за мной сколько угодно.

Сара засмеялась – то ли от смущения, то ли потому, что не до конца верила Элтону.

– Ты же никогда меня не видел! С чего решил, что я красавица?

Элтон пожал плечами и закатил глаза, точно под набрякшими веками хранился образ Сары.

– По твоему голосу. По тому, как ты разговариваешь со мной и с Майклом, как за ним присматриваешь – все изумительно красиво, так может лишь по-настоящему красивая девушка.