Джастин Кронин – Перерождение (страница 69)

А вот и въезд! На севере, у подножия холма, в облаке летучей пыли Питер разглядел длинное низкое строение Торгового комплекса Эмпайр-вэлли, или попросту молла. Не раз и не два Питер наведывался туда «на охоту». За неполные сто лет все самое лучшее и интересное уже разобрали, но в огромном молле еще скрывалась масса полезного. И «Гэп», и «Джей Кру», и «Уильямс-Сонома», и «Рекриэйшнл иквипмент» давным-давно выпотрошили, как и большинство магазинов в южном крыле возле атриума. Зато оставался большой «Сирз» и «Джей-Си Пенни» – в обоих магазинах имелись и окна с пожарными выходами, при малейших признаках опасности позволяющие моментально выбраться на улицу, и нужные вещи вроде инструментов, сковородок и обуви. Питеру хотелось посмотреть что-нибудь для Маус и малыша, вероятно, о том же думал и Тео, но, увы, времени сейчас не было.

У наклонного въезда стоял погнутый ветрами знак с полустертой надписью:

10– Ш ССЕ СЪЕ Д

П ЛМ– СПР ГС 25

И ЬО 55

Алиша снова вернулась к группе.

– Внизу все чисто. Поторапливайтесь!

Благодаря приличному состоянию шоссе колонна снова набрала скорость. По Сан-Горгонио дул горячий ветер. Питеру казалось, ему обожжет и глаза, и все лицо. Кстати, он с самого привала не мочился… Нужно обязательно попить! Тео смотрел в бинокль, придерживая поводья одной рукой. Они приблизились к энергостанции настолько, что было видно, какие из турбин работают, а какие нет. Питер попробовал сосчитать работающие, но быстро сбился.

Когда съехали с Восточного шоссе, тень горы уже падала на долину. Вот, наконец, энергостанция – полуутонувший в земле бетонный бункер в окружении высокого забора. Забор держали под таким напряжением, что любой, кто прикоснется, моментально превращался в живой факел; за ограждением начиналась силовая магистраль, толстой медной змеей заползающая на почти отвесный восточный склон горы, который служил естественной преградой. Тео спешился и снял с шеи кожаный шнурок с ключом. Ключ отпирал щиток на столбе забора (с другой стороны был точно такой же), в котором имелись два тумблера: один – чтобы контролировать напряжение, другой – чтобы открыть ворота. Тео обесточил забор и удостоверился, что ворота распахнулись.

– Пошли!

К энергостанции примыкала небольшая конюшня, защищенная металлической крышей, с поилками для лошадей и насосом. Сперва Охранники и ремонтники припали к кранам сами, утолили жажду, умылись, смочили жесткие от пыли волосы. Потом Рей с Финном остались заниматься лошадьми и мулами, а Охранники зашагали к бункеру. Тео снова вытащил ключ и открыл люк.

Охранников встретил порыв холодного воздуха и гул механических вентиляторов. Питер почувствовал озноб. Одинокая лампа в сетчатом плафоне освещала металлическую лестницу, по которой они спустились на подземный этаж к второму люку, оказавшемуся приоткрытым. За ним была диспетчерская, кухня, склады и подсобки, а в самом конце – стойла для лошадей и мулов, куда животных заводили по пандусу.

– Здесь есть кто-нибудь? – позвал Тео, ногой распахивая люк настежь.

Ответа не последовало.

– По-моему… – начала Алиша.

– Знаю, – перебил Тео, – это странно.

Охранники спустились в люк. На столе посреди диспетчерской стояли свечи, тарелка с сухарями, банки с консервами и чугунный котелок с остатками жаркого – ужин, брошенный впопыхах как минимум сутки назад. Махнув ножом над котелком, Арло вспугнул стаю мух. Несмотря на жужжание вентиляторов, спертый воздух пах мужским потом и нагретой изоляцией. Единственными источниками света были датчики пульта управления, регистрирующие силу тока, мощность турбин и количество вырабатываемой энергии. Часы над пультом показывали без четверти семь.

– Где их черти носят?! – возбужденно проговорила Алиша. – Я что-то пропустила или вот-вот прозвенит Вечерний колокол?

Проверив склады и подсобки, Охранники убедились в том, о чем уже догадывались: на станции не было ни души. Они вышли на улицу, где, несмотря на сгущающиеся сумерки, царил зной. Рей и Финн ждали под навесом конюшни.

– Куда они подевались? – озадаченно произнес Тео.

Финн смял рубашку и, смочив водой, протирал грудь и руки.

– Пропал ящик с инструментами и мул. – Он взглянул на Рея, потом снова на Тео, точно говоря: «Есть идея». – Может, они до сих пор на турбинах. Порой Зандер допоздна задерживается.

О Зандере Филлипсе, начальнике станции, особо и сказать было нечего. Солнце, ветер и долгие часы одиночества сделали его сухарем и в прямом, и в переносном смысле. Казалось, Зандер даже разговаривать разучился: больше пяти слов из него не вытянешь.

– «Допоздна» – это до какого часа?

– Не знаю, – пожал плечами Финн. – Спроси сам, когда вернется.

– А кроме Зандера кто здесь работает?

– Только Калеб.

Тео выбрался из тени конюшни и глянул на турбины. Солнце опускалось за гору: еще немного, и тень накроет всю долину, до самой гряды на дальней стороне. А тогда придется закрыть люк. Пятнадцатилетнего Калеба Джонса, совсем мальчишку, в Колонии звали Сапогом.

– Так, у них пол-ладони, – наконец объявил Тео. Все это прекрасно знали, но он решил повторить и по очереди оглядел спутников, точно желая убедиться, что его слушают и понимают. – Давайте уведем животных с улицы!

Лошадей и мулов по пандусу завели в стойла и закрыли люк на ночь. Когда управились, солнце уже село за гору. Питер оставил Арло с Алишей в диспетчерской и подошел к Тео, который стоял у ворот с биноклем и разглядывал долину. Вечерняя прохлада окатила руки и загорелую шею. Во рту опять пересохло, на зубах скрипела пропахшая лошадьми пыль.

– Сколько будем ждать?

Тео не ответил. Вопрос был чисто риторическим, пустым сотрясанием воздуха. С Калебом и Зандером что-то случилось, иначе они давно бы вернулись на станцию. Питер думал об отце, да и Тео наверняка тоже. Демо Джексон свернул с Восточного шоссе и бесследно исчез на турбинном поле. Сколько в ту ночь ждали Зандер с Калебом, прежде чем закрыть люк, махнув рукой на Демо Джексона?

Услышав шаги, Питер обернулся: из бункера к ним шла Алиша. Девушка остановилась рядом с братьями и устремила взгляд на темнеющее поле. Пару минут все трое молча наблюдали, как наступает ночь. Когда тень горы доползла до подножия дальней гряды, Алиша достала нож и вытерла о свитер.

– Не хочу напоминать… – начала она.

– И не надо, – перебил Тео. – Ну все, довольно, закрываем люк!

«Живем сегодняшним днем, – так рассуждали в Колонии. – Не думаем ни об окрашенном в цвета смерти и боли прошлом, ни о будущем, которое может не наступить». Девяносто четыре человека жили под светом прожекторов только сегодняшним днем.

Однако у Питера порой возникали другие мысли. Когда вахта на Стене проходила спокойно или не удавалось заснуть, он частенько вспоминал родителей. Кое-кто в Колонии до сих пор верил в рай и небеса – мол, именно туда попадает душа после смерти тела, – но реалист Питер к их числу не принадлежал. Он воспринимал мир через конкретные образы, звуки и ощущения и считал: если душа умершего куда и попадает, то в живых. Учительница ли подтолкнула его к такому выводу или собственные рассуждения, но Питер сделал его давно, сразу после выхода из Инкубатора в настоящую жизнь. Пока он помнит родителей, их души живут в нем, а когда не станет его самого, воспоминания унаследуют потомки. Таким образом, не только он, Питер с родителями, но и все, кто давно ушел и кто только придет, смогут путешествовать сквозь века.

Лица родителей Питер уже забыл. Они стерлись из памяти первыми, всего за несколько дней, и теперь отца с матерью Питер помнил не зрительными, а целостными чувственными образами. Чувства и ощущения потоками текли сквозь его сознание: нежный голос матери, ее тонкие бледные руки, без устали трудившиеся, чтобы облегчить страдания больных; скрип отцовских сапог на мостках, его руку на своем плече (дело было во время ночной вахты, и Питер, в ту пору Младший охранник, отчаянно нуждался в поддержке); шум и суматоху в гостиной перед экспедициями в Темные земли (отец с дядей Уиллемом обсуждали маршрут); а после возвращения смех, шум и суматоху, но уже на крыльце, где путешественники ночи напролет пили самогон и рассказывали о своих приключениях.

Участвовать в экспедициях и искать приключения – именно об этом мечтал Питер, но чувствовал, что мечты не сбудутся. Он думал об этом, когда ночами, лежа без сна, прислушивался к зычным голосам и грубому смеху мужчин. В его характере не хватало важной черты, какой именно, он определить не мог, вероятно, определение не существовало в принципе. Не отвага и не самоотверженность… На языке почему-то крутилось слово «значительность», именно ей обладали все участники экспедиций. Питер чувствовал: когда они с братом повзрослеют, отец позовет с собой Тео, а его оставит дома.

Мать это тоже чувствовала. Она стоически перенесла и немилость, в которую стараниями Демо впала вся семья, и его отъезд, и украдкой брошенные взгляды колонистов – все знали правду, но говорили исключительно за глаза. Даже когда рак оставил от нее лишь обтянутый кожей скелет, она не сказала об отце ни одного худого слова. «Он живет в собственном мирке, но обязательно вернется». Слегла мать летом, в самую жару. Тео к тому времени стал Основным охранником, но до капитана еще не дослужился, поэтому уход за больной лег на плечи Питера. Он сидел с матерью день и ночь, кормил, одевал и даже помогал мыться. Оба сильно смущались, но понимали: других вариантов попросту нет. Вообще-то таких тяжелых больных клали в Больницу, только старшая медсестра Пруденс Джексон желала умереть дома – уговаривать ее было бесполезно.