Джастин Кронин – Город зеркал. Том 1 (страница 56)

Я всё еще был слегка удивлен, что ничего не произошло и со мной: не раздался стук в дверь, за дверью, пристегнутой на цепочку, не стояли мрачные мужчины в форме, показывая мне жетоны. Доктор Фэннинг, не возражаете, если мы с вами переговорим? Ни в одной из газетных статей не говорили ни слова ни о бармене, ни о таксисте, и я решил, что это хороший знак, хотя и был уверен, что со временем служители закона явятся за мной. Мое наказание будет исполнено. Я паду на колени и сознаюсь. В противном случае вселенная лишена какого-либо смысла.

Я сел на пригородный до Бостона и поехал на похороны. Служба прошла в Кембридже, в церкви, от которой была видна Гарвардская площадь. Пришло много народу. Родные, друзья, коллеги, бывшие студенты. За ее недолгую жизнь Лиз полюбили многие. Я сел на скамью сзади, желая остаться невидимым. Многих я знал лично, других – в лицо, и мне было слишком тяжело. Среди пришедших оказался человек, в котором, несмотря на опухшее лицо алкоголика, я узнал Элкотта Спенса. Мы на мгновение встретились взглядами, когда гроб Лиз выносили из церкви, но я не думаю, что он вспомнил, кто я такой.

После похорон самые близкие отправились в клуб Шпее на заранее организованный ланч. Я сказал Джонасу, что мне надо будет уехать рано, что я всего этого не вынесу, но он был столь настойчив, что я не смог ему перечить. Поднимали бокалы в память о ней, пили много. Каждая секунда там была для меня пыткой. Когда все начали расходиться, Джонас отвел меня в сторону.

– Давай выйдем в сад. Мне надо кое о чем с тобой поговорить.

Вот оно, подумал я. Сейчас всё это вылезет наружу. Мы вышли через библиотеку и сели на ступенях, ведущих во двор. Было необычно тепло, дразнящее предчувствие весны – весны, до которой, как я думал, я не доживу. Или доживу, но не увижу из тюремной камеры.

Он сунул руку в карман пиджака и достал фляжку. Сделал хороший глоток и передал ее мне.

– Как в прежние времена, – сказал он.

Я даже не знал, что и ответить. Пусть он начинает разговор.

– Тебе незачем даже говорить это. Знаю, я прокололся по полной. Я должен был быть там. Хуже не придумаешь.

– Уверен, она тебя понимала.

– Могла ли она?

Он снова выпил и вытер рот рукой.

– Если честно, я думал, что она от меня уходит. Наверное, я это заслужил.

Я почувствовал, как у меня внутри всё упало. С другой стороны, если он знал, что я этому причиной, он бы уже сказал.

– Не говори ерунды. Наверное, она просто поехала повидаться с матерью.

Он обреченно пожал плечами:

– Ага, конечно, насколько я помню, чтобы поехать в Коннектикут, паспорт не нужен.

Этого я не учел. И ответить мне было нечего.

– Но я тебя не за этим позвал, – продолжил он. – Уверен, ты слышал обо мне разное.

– Есть немного.

– Все думают, что я свихнулся. Что ж, они неправы.

– Наверное, сегодня неподходящий день, Джонас, чтобы говорить о таком.

– На самом деле самый подходящий. Я уже близок, Тим. Очень, очень близок. Есть одно место в Боливии. Храм, которому не меньше тысячи лет. Легенды гласят, что там есть могила человека, тело, зараженное вирусом, который я ищу. Ничего нового, таких легенд полно повсюду. Слишком много, чтобы быть выдумкой, если хочешь знать мое мнение, но есть и другие доводы. Суть в том, что у меня есть четкие доказательства. Мой друг из ЦКЗ пришел ко мне пару месяцев назад. Он слышал про мои работы, и он натолкнулся на то, что, как он считал, меня заинтересует. Пять лет назад в больницу в Ла-Пасе попала группа американских туристов. С симптомами, похожими на хантавирус. Они участвовали в каком-то экотуре в джунглях. Но суть не в этом. У них у всех был рак в терминальной стадии. Этот тур был для них чем-то вроде последнего желания. Сам понимаешь, сделать то, что тебе всегда хотелось сделать, прежде чем ты накроешься.

Я понятия не имел, к чему он клонит.

– И?

– А вот тут самое интересное. Все они выздоровели, и не только от хантавируса. От рака. От рака яичников в четвертой стадии, неоперабельной глиобластомы, лейкемии с полным поражением лимфатической системы не осталось и следа. Они более чем выздоровели. Такое впечатление, что процесс старения пошел вспять. Самому молодому было пятьдесят шесть, самому старому – семьдесят. А они выглядели на двадцать с небольшим.

– Вот это сказочка.

– Шутишь? Это сказочно. Если это подтвердится, это станет самым важным открытием во всей истории медицины.

Я был настроен скептически.

– Почему же я об этом не слышал? Об этом не было никаких публикаций.

– Хороший вопрос. Мой друг из ЦКЗ подозревает, что тут замешаны военные. Что вся информация пошла прямиком в МНИИ инфекционных заболеваний армии США.

– И зачем бы им это?

– Кто знает? Может, они хотят получить деньги на исследования, но это оптимистический вариант. Сегодня у тебя есть Эйнштейн, корпящий над теорией относительности, а завтра – Манхэттенский проект и большая дыра в Земле. Такое уже бывало.

В его словах был смысл.

– Ты их осматривал? Этих четырех пациентов.

Джонас снова хлебнул виски.

– Ну, тут есть некоторая сложность. Все они мертвы.

– Я думал, ты сказал…

– О, не от рака. У них у всех, похоже, произошло… ну, типа, ускорение процессов, с которыми их тела не справились. Кто-то даже видео снял. Они буквально по стенам ходили. Самое большее, один из них восемьдесят шесть дней прожил.

– Изрядная сложность, однако.

Он жестко поглядел на меня.

– Подумай сам, Тим. В этом что-то есть. Я не смог найти это вовремя, чтобы спасти Лиз, и это будет терзать меня до конца дней моих. Но теперь я уже не могу остановиться. Не вопреки ей, а из-за нее. Каждый день умирают сто пятьдесят пять тысяч человеческих существ. Сколько мы здесь сидим? Десять минут? За это время умерло больше тысячи человек, точно так же как Лиз. Люди, у которых была своя жизнь, родные, которые их любили. Ты мне нужен, Тим. И не только потому, что ты мой самый давний друг и самый умный парень из всех, кого я знаю. Буду честен: у меня проблемы с деньгами. Никто больше не хочет финансировать эти исследования. Может, твой авторитет, сам понимаешь, слегка подмажет всё это.

Мой авторитет. Знал бы он, как мало он теперь стоит.

– Не знаю, Джонас.

– Если не хочешь сделать это ради меня, сделай это ради Лиз.

Должен признать, ученый во мне уже был заинтригован. Еще должен признать, что я не желал иметь ничего общего с этим проектом, как и с самим Джонасом, никогда. За те немногие десять минут, в течение которых умерло больше тысячи человеческих существ, я проникся глубочайшим презрением к нему. Возможно, я всегда презирал его рассеянность, его чудовищный эгоизм, его превозношение самого себя. Презирал его неприкрытую манипуляцию за счет моей преданности, его непоколебимую веру в то, что он сможет найти ответ на любой вопрос. Презирал за то, что он на самом деле ни черта ни о чем не знает, но более всего – за то, что он оставил Лиз умирать в одиночестве.

– Можно, я немного подумаю над этим?

Простая уловка. Я и не собирался ни о чем думать.

Он хотел что-то сказать, но передумал.

– Ладно. На кону стоит твоя репутация. Поверь мне, я знаю, чего это стоит.

– Дело не в этом. Просто это слишком серьезное решение. У меня сейчас и так много всего.

– Сам понимаешь, я просто так от тебя не отстану.

– В этом я не сомневаюсь.

Некоторое время мы молчали. Джонас смотрел на сад, но я понимал, что он не видит его.

– Смешно… я всегда знал, что этот день настанет. А теперь поверить не могу. Как будто ничего и не случилось, понимаешь? У меня ощущение, что я вернусь домой, и она будет там, раскладывая бумаги на столе или что-нибудь готовя на кухне.

Он шумно выдохнул и посмотрел на меня:

– Надо было не терять связь с тобой все эти годы. Нельзя было столько времени терять.

– Забудь, – сказал я. – Я виноват в этом не меньше тебя.

Разговор подошел к логическому завершению.

– Что ж, спасибо, что приехал, – сказал Джонас. – Понимаю, что ты в любом случае приехал бы, просто ради нее. Но для меня это очень много значит. Как решишь, дай мне знать.

После того как он ушел, я сидел там еще некоторое время. Настала тишина, все ушли, вернулись к своим делам, своей жизни. Как же они счастливы, подумал я.

Я больше ничего не слышал от Джонаса. Зима сменилась весной, затем летом, и я уже начал думать, что всё это не срослось, и я останусь на свободе. Смерть девушки постепенно, капля за каплей, перестала нависать над каждой моей мыслью и действием. Конечно, она никуда не делась, воспоминания об этом часто приходили ко мне, неожиданно, парализуя меня чувством вины, таким сильным, что я едва мог дышать. Но ум человеческий ловок и хорошо находит способы сохранить себя. Как-то, в один особенно приятный летний день, прохладный и сухой, когда небо было таким ярким, что походило на огромный голубой купол, раскинувшийся над городом, я шел к станции метро с работы и вдруг понял, что целых десять минут не чувствовал себя совершенно уничтоженным. В конце концов, жизнь шла своим чередом.

Осенью я вернулся к преподавательской работе. Меня ожидала стая аспирантов; словно для того, чтобы помучить меня, администрация отобрала туда почти одних девушек. Сказать, что прежние дни для меня просто окончились, было бы величайшим преуменьшением столетия. Я вел монашескую жизнь и не намеревался ее прерывать. Работал, вел занятия, ни с кем не водил дружбы, ни с мужчинами, ни с женщинами. Через вторые руки я узнал, что Джонас в конце концов нашел финансирование на экспедицию и уже собирался отправиться в Боливию. Что ж, в добрый путь, подумал я.