Джастин Кронин – Двенадцать (страница 83)
Сара сглотнула. Все смотрели на нее.
– О’кей, – сказала она.
Отвернулась и пошла прочь. Повисла странная тишина. Она слышала лишь биение своего сердца.
– Не беспокойся, Фишер, – сказал ей вслед Сод, злорадно смеясь. – Я знаю, где тебя найти. Все будет хорошо, как в прошлый раз, обещаю.
Много позже, когда Сара лежала на своей койке, она позволила себе полностью осознать случившееся. Внутри ее что-то изменилось. Она была на грани, будто стояла над обрывом, готовая прыгнуть. Пять долгих лет. Будто тысяча. Прошлое внутри ее исчезало, его смывало потоком времени, жестоким холодом в ее сердце, одинаковостью проходящих дней. Она слишком надолго ушла внутрь себя. Наступала зима. И зимний свет.
Каким-то образом ей удалось помочь Джеки пережить этот день. И теперь старая женщина спала над ней, а ремни ее койки ерзали от того, что она вертелась. Смерть Джеки, когда она наступит, будет скверной, это будут долгие часы агонии, будто тебя душат изнутри, пока ты не замрешь окончательно. Постигнет ли Сару та же судьба? Слепо ковылять сквозь годы, существо без цели и предназначения, пустая оболочка?
Сара не убрала конверт в потайное место под матрасом. Внезапно остро ощутив одиночество, она достала его, из-под кучи тряпок, служившей ей подушкой. Его дала ей помощница акушерки в родильном отделении – та же самая женщина, что сказала ей, что ребенок, родившийся преждевременно, в потоках крови, не выжил. Это была девочка, сказала ей женщина. Прости. А потом она сунула в руку Саре конверт и ушла. В пелене горя и боли Сара мучительно хотела держать в руках свою дочь, но этого не случилось. Ребенка унесли. Ту женщину она больше не видела.
Сейчас она снова осторожно развернула кончиками пальцев сложенный лист хрупкой бумаги, внутри которой лежал локон волос – волос младенца. Барак был погружен во мрак, но даже сейчас она ярко видела этот светло-золотистый локон. Поднесла его к лицу и глубоко вдохнула, стараясь навсегда запомнить запах. У Сары больше не будет никого. Кейт была единственной. Так она назвала ее, Кейт. Как ей хотелось рассказать Холлису. Хотелось сохранить это для него, выбрать идеальный момент, чтобы предстать перед ним вдвоем. Какой же глупой она была. Хорошо, что ты далеко, мой милый, подумала она. Где бы ты сейчас ни был, надеюсь, что это место, где властвуют свет, небо и любовь. Как я хочу лишь раз обнять тебя, сказать тебе, как сильно я люблю тебя.
36
Все это дело с Серджо. Оно просто слишком затянулось.
Не то чтобы раньше восстаний не было. В году 31-м, так ведь? А потом опять, в 68-м? Не говоря уже о сотнях мелких вспышек неповиновения за все эти годы. Разве не так, что проблема всегда заключалась в конкретном человеке, одиноком бунтаре, который просто не смог понять
Но вот этот Серджо, с ним что-то не так, как с прочими. Стоя у окна в основании Купола, глядя на грязное пятно плоскоземья и бесцветные предзимние поля, Председатель Хорос Гилдер задумался. Для начала, методы этого Серджо были иными. И не только количественно, но и качественно. Люди сами себя взрывали! Динамитные шашки, примотанные к груди, бомбы из труб, набитые осколками стекла и сломанными шурупами, и у них всегда хватало воли взорвать себя и окружающих, превратиться в кровавые брызги! Это даже не безумие, это полноценный психоз, это значит лишь то, что этот Серджо, кто бы он ни был, обладает сильнейшей психологической властью над своими последователями, больше, чем те, что были до него. У жителей плоскоземья есть безопасность, есть еда, чтобы наполнить желудки, по ночам они спят в постели, не страшась Зараженных. Им позволено жить, другими словами, и вот их благодарность? Неужели они не видят, что все, что он делает, он делает ради них? Что он построил для человечества дом так, чтобы, вопреки текущему ходу истории, оно могло не исчезнуть?
Правда, есть определенная… доля несправедливости. В том, что ресурсы распределяются не поровну, что управляющие отделены от трудящихся, имущие от неимущих, мы от них. Что все основано на неприятной способности человека не делиться тем, что он имеет, на проверенных временем способах – ледяном душе, бесконечных очередях, излишнем использовании имен собственных, динамиках, из которых непрестанным потоком льется чушь, и так далее. Чтобы добиться полного общественного повиновения. «Один народ! Один Хоумленд! Один Председатель!» От этих слов он каждый раз вздрагивал, но определенная доза демагогии на государственном уровне всегда была. На самом деле ничего нового, другими словами, все это оправдано нынешними условиями. Но иногда, как сейчас, в это холодное утро в Айове, когда первый в сезоне холодный фронт ударил по ним ледяным холодом, будто поезд без тормозов, у Гилдера с трудом получалось сохранять прежний энтузиазм.
Множество его кабинетов, также служивших ему и жилищем, за двести лет истории этого места служили резиденцией губернатора Айовы, историческим музеем штата и хранилищем. Последним их обитателем в прежнем мире был ректор Университета Среднего Запада, человек по имени Август Фрай (судя по табличке на двери). Несомненно, он многие часы проводил, глядя через эти великолепные окна на согревающий сердце вид радостных провинциальных студентов, бешено флиртующих друг с другом по дороге на учебу по тщательно постриженным под его руководством газонам. Когда Гилдер занял эти помещения, он с удивлением обнаружил, что ректор Август Фрай украсил все в морском стиле: корабли в бутылках, карты с морскими змеями, в старинном стиле, огромные картины маслом, на которых были изображены маяки, заливы. Якорь, в конце концов. Совершенно непонятный выбор, учитывая, что Университет Среднего Запада («Беркэты», вперед!) находился посреди континента, наверное, дальше всего от моря, чем где-либо еще в мире. Прошла почти сотня лет, а Гилдер ни на каплю не приблизился к разгадке.
Вот ведь главная проблема с бессмертием, если не считать проблему с питанием. Все тебе наскучит рано или поздно.
В такие моменты его могли успокоить лишь раздумья о его достижениях. А они были немалыми, ведь они построили город буквально из ничего. Какое воодушевление он ощущал поначалу! Бесконечный звон молотков. Грузовики, возвращающиеся из путешествий по обезлюдевшему континенту, ломящиеся от брошенных сокровищ старого мира. Сотни тактических решений, каждый день, энергия, кипящая в его помощниках – людях, тщательно выбранных среди выживших за их профессионализм. Если коротко, то им удалось создать мозговой центр из тех, кто выжил в катастрофе. Химики. Инженеры. Градостроители. Агрономы. Даже астроном (который пришелся очень кстати), и историк искусств, который посоветовал Гилдеру (если честно, не способному отличить «Лилии» Монэ от играющих в покер собак), как правильно сохранить и выставить огромный груз шедевров, привезенных из Института Искусств в Чикаго. Теперь они украшали стены Купола и кабинет Гилдера. Как им было здорово! Конечно, надо признать, было в их ментальности нечто от общаги, то, как они вели себя, за исключением, конечно, сексуальных похождений. (Вирус поражал эту часть человеческого мозга, будто превращая ее в ледышку, настолько, что большинство из его сотрудников не могли посмотреть на женщину, не скривившись.) Но в целом главную роль играли профессионализм и приличия.
Такие радостные воспоминания. А теперь этот Серджо. Теперь – бомбы из труб. Теперь – кровавые брызги.
Ход мыслей Гилдера был прерван стуком в дверь. Он тяжело вздохнул. Еще один день, заполнять бумаги, распределять обязанности, выпускать высочайшие эдикты. Усевшись за столом, прекрасным столом красного дерева, сделанным в 18-м веке, размером со стол для настольного тенниса, вполне подобающим кабинету Возлюбленного Председателя Хоумленда, Гилдер приготовился к утреннему потоку вопросов по поводу его мнения. Эта мысль пробудила в нем иной аппетит, более физического и срочного характера, кисловатую пустоту в желудке, поднимающуюся к горлу. Так скоро? Неужели то самое время месяца пришло? Хуже этой отрыжки были только газы, потоки такого лукового запаха, от которого даже самому пердуну становилось неприятно.
– Войдите.
Дверь распахнулась. Гилдер поправил галстук и сделал занятой вид, перекладывая по столу документы с наигранной сосредоточенностью. Выбрал один из них, это оказался доклад о ремонте завода по переработке нечистот – если коротко, то о дерьме буквально. Сделал вид, что внимательно его читает, на целые тридцать секунд, и лишь потом поднял взгляд с лицом усталого начальника. Увидел в дверях человека в темном костюме, в руках у которого был планшет с толстой стопкой бумаг.
– Есть секунда?
Глава администрации Гилдера, Фред Уилкс, прошел в кабинет. Как и у всех обитателей Хиллтоп, у него были красные глаза хронически курящего марихуану. Да еще лощеный вид человека двадцати пяти лет от роду – совсем не похожий на семидесятилетнего сухощавого старика, когда-то встреченного Гилдером. Уилкс пришел первым. Гилдер нашел его прячущимся в одном из общежитий университета в первые дни после нападения. Он держал в руках – буквально обнимал – тело своей покойной жены, чье дородное телосложение стало еще выразительнее после трех дней разложения с выделением газов, летом в Айове. Как рассказал Уилкс, они сбежали из Центра Приема Беженцев, бегом, когда не приехали автобусы. Пробежали три мили, и тут его жена прижала руки к груди, закатила глаза и упала замертво от сердечного приступа. Уилкс не смог оставить ее и, найдя кресло-каталку, довез ее огромное тело до университета, где и спрятался наедине с ее трупом и воспоминаниями о прожитой вместе жизни. Несмотря на ужасающий запах, которого Уилкс либо не замечал, либо не обращал на него внимания, эти двое являли собой душераздирающее зрелище, которое довело бы Гилдера до слез, будь он другим человеком, тем, кем он был раньше, но которого теперь не стало.