Джастин Кронин – Двенадцать (страница 53)

Ворхис услышал смех своих дочерей на поле. Наверное, они еще слишком маленькие, чтобы испугаться. Улизнули, чтобы сделать именно то, чего им не разрешили, для них это было игрой, и солнечное затмение тоже. Ворхис бежал вдоль рядов, выкрикивая их имена, тяжело дыша, пытаясь понять, откуда доносятся их голоса. Голоса были то сзади, то спереди, то с обеих сторон сразу. Казалось, они доносились отовсюду, даже внутри его головы.

– Нит! Сири! Где вы?

А потом он увидел женщину. Она стояла посередине ряда кукурузы, в темном одеянии, будто вышедшая из сказки обитательница лесов. Ее голову скрывал капюшон, а верхнюю часть ее лица закрывали темные очки. Ворхис настолько поразился, что в первый момент решил, что она ему привиделась.

– Они твои дочери?

Кто она, эта женщина из кукурузы?

– Где они? – еле дыша, спросил он. – Ты знаешь, где они?

Она лениво сняла очки, скрывавшие чувственное гладкое лицо, дышащее юной красотой, а ее глаза горели в глазницах, будто бриллианты. Ворхис ощутил, что его тошнит.

– Ты устал, – сказала она.

Внезапно он ощутил, что действительно устал. Кертис Ворхис никогда в жизни не чувствовал такой усталости. Голова стала тяжелой, будто наковальня, будто она весила тысячу фунтов. Все силы уходили лишь на то, чтобы и дальше стоять на ногах.

– У меня дочь. Такая красивая дочь.

Позади раздались последние выстрелы, беспорядочные. Небо и все поле погрузились в неземную темноту. Ворхису захотелось заплакать, но даже это, казалось, не в его власти. Он рухнул на колени. Еще немного, и упадет совсем.

– Умоляю, – еле слышно прохрипел он.

– Идите ко мне, прекрасные дети. Идите ко мне, во тьму.

Неимоверной силы рывок поднял его на ноги. Тифти. Его лицо было совсем близко. Ворхис едва мог сфокусировать взгляд на нем. Тифти тащил его за руку.

– Вор, давай!

– Женщина…

Язык еле ворочался в его рту.

– О чем ты говоришь?

– Она была…

– Не было тут никого! – заорал Тифти. – Нам надо на башню!

Из последних сил, которых у Ворхиса, казалось, не осталось, он рванулся в сторону.

– Я должен их найти!

И все кончилось, это сделал приклад винтовки Тифти. Один резкий удар по голове, идеально точный. У Ворхиса перед глазами замелькали звездочки. В глазах все перевернулось, это Тифти схватил его поперек спины и взвалил на плечо, а потом бросился бежать. По лицу хлестали толстые листья.

– Нит! Сири! Вернитесь! – кричал Ворхис.

А вот сил сопротивляться у него не было. Его родные мертвы, он понимал это. Тифти не побежал бы за ним, будь они живы. Снова стрельба, предсмертные крики вокруг. Убежища, сказал кто-то. Они прятались в убежищах. Кому удалось выжить? И Ворхис с безграничной скорбью понял, что он снова окажется среди тех, кому повезло.

Они выбежали с поля на открытое место. Тент рухнул, брезент был порван на куски, все валялось на земле. А вокруг лежали тела. Ни одного ребенка, все малыши куда-то исчезли. Идите ко мне, прекрасные дети. Идите ко мне во тьму. Дверь дозорной башни захлопнулась, и он упал на пол, погружаясь в спасительное беспамятство.

«Почему все время Тифти?» – было его последней мыслью.

IV. Пещера

Не свет, но видимая тьма, Являвшая глазам кромешный мрак.

Осень, 97 г. П. З.

23

Он вернулся к Эми, наконец-то. Вернулся к ней во снах.

Иногда они оказывались в одном месте, иногда – в другом. Они были историей того, что произошло, были событиями и ощущениями прошлого, проигрываемыми заново, они были путаницей, компиляцией, наложением образов, которые, сменив порядок, казались чем-то совершенно иным. Они были ее жизнью, ее прошлым и настоящим, перемешанными между собой, они настолько овладевали ее сознанием, что, просыпаясь, она пугалась, понимая, что на самом деле существует в обычной реальности, состоящей из твердых объектов и в линейном времени. Будто мир бодрствования и мир снов поменялись местами, и мир снов казался намного более живым и ярким, таким, что воспоминания о нем не угасали, сколько бы она ни шла путями яви. Она могла наливать воду из чайника, читать детям, усевшимся в круг, мести листья во дворе, и вдруг, безо всякого предупреждения, ее сознание погружалось в иные ощущения, будто она соскальзывала, пробивая оболочку видимого мира и опускаясь в течение незримых подземных рек.

Карусель, вращающиеся огни, звон, звенящая, как колокольчики, музыка. Вкус холодного молока и сахарной пудры на губах. Залитая синим светом комната, ее сознание, погруженное в лихорадку, звук голоса – голоса Уолгаста, аккуратно выводящий ее из тьмы.

Вернись ко мне, Эми, вернись.

Самым ярким из всех был сон с комнатой – грязной, затхлой, груды одежды на полу, контейнеры с несвежей едой повсюду, безжалостно орущий в углу телевизор, женщина, которая, как понимала Эми, приходилась ей матерью – это она осознавала с безнадежной тоской, – которая лихорадочно ходит в этой тесноте, собирая вещи с пола и бросая в сумки. Эми, милая, давай просыпайся. Эми, нам надо идти. Они уезжали, ее мать уезжала, покидала ее, мир раскалывался надвое, в одной части – Эми, в другой – ее мать, и момент этой разлуки становился неестественно долгим, как будто она глядела на мать с кормы лодки, уходящей от причала. Она знала, что там происходило, в этой комнате, там, где начиналась когда-то ее жизнь. То, что она видела, было сродни рождению.

Но там были не только они двое. Уолгаст тоже был там. Бессмыслица, Уолгаст появился в ее жизни позже. Однако логика сна была иной, она состояла в том, что его присутствие было постоянным, но совершенно незаметным. Уолгаст был там просто потому, что он был. Поначалу Эми ощущала его присутствие, не как телесное нечто, будто призрачное свечение, ощущение, повисшее надо всем. Чем сильнее она чувствовала, что мать от нее уходит по каким-то срочным, совершенно личным причинам, которых Эми не знала и не понимала – просто случилось нечто ужасное, – тем сильнее становилось ощущение его присутствия. Ее охватывало глубочайшее спокойствие, она смотрела на все с отстраненностью, понимая, что эти события, пусть они и казались живыми и реальными, на самом деле произошли очень давно. Она одновременно ощущала их, будто впервые, и в то же время вспоминала о них, была и действующим лицом, и наблюдателем, и вдруг видела, как Уолгаст сидит на краю ее кровати, а матери нигде нет. Он был в темном костюме и галстуке, но с босыми ногами. Пристально глядел на свои руки, держа их перед собой и сомкнув кончики пальцев. «Вот церковь, вот шпиль, дверь откроешь, людей встретишь», – напевал он, сплетая пальцы, все, кроме указательных. «Привет, Эми».

– Привет, – сказала она.

Прости, что меня не было. Я скучал по тебе.

– Я тоже по тебе скучала.

Пространство между ними изменилось, комната погрузилась во тьму, в которой существовали лишь они двое, будто двое актеров на залитой лучами прожекторов сцене.

Что-то меняется.

– Да, я тоже так думаю.

Тебе понадобится идти к нему, Эми.

– К кому? К кому мне надо идти?

Он отличается от остальных. Я это сразу понял, как только его увидел. Стакан чая со льдом. Он больше ничего не хотел, просто прохлады в жару. Он любил ту женщину всем сердцем. Но ты же это знаешь, так, Эми?

– Да.

Океан времени – вот что я ему сказал. Вот, что я могу тебе дать, Энтони, – океан времени.

Его лицо внезапно наполнилось горечью.

Знаешь, всегда ненавидел Техас.

Он не мог посмотреть на нее. Эми чувствовала, что для этого разговора это не требовалось. Да и не было дозволено.

Я вот про базу отдыха подумал. Мы двое читали, играли в «Монополию». Парк Плейс, Бордуок, Мервин Гарден. Ты меня всегда обыгрывала.

– Думаю, ты поддавался.

Он усмехнулся.

Нет, просто ты всегда выигрывала, по-честному. И Джейкоб Марли. «Рождественская песнь», которая тебе так нравилась. Я думал, ты всю книжку на память помнишь. А ты помнишь?

– Я все помню. Помню день, когда снег пошел. Когда мы «снежных ангелов» делали.

Он закован в цепи, скованные его жизнью.

Уолгаст внезапно нахмурился озадаченно.

Такая печальная история.

Река, подумала Эми. Великая река прошлого, извилистая.

Я так без конца могу говорить.

Уолгаст поднял взгляд в темноту.

Понимаешь, Лайла? Вот чего я хотел. Это все, чего я хотел, ничего больше.

Пауза.