Джаспер Ффорде – Оттенки серого (страница 44)
– Мы оба ожидаем прослушивания, – добавил я, – так, Джейн?
Она скорчила на мгновение гримасу, но кивнула.
– Это было в высшей степени правдоподобно, – восхищенно отозвалась госпожа Синешейка. – Я как раз сегодня заседаю в жюри. Может быть, вы продемонстрируете нам всем свое искусство?
– Сколько угодно, – весело ответила Джейн.
– Чудесно! – воскликнула Синешейка. – Тогда увидимся.
Как только она удалилась на почтенное расстояние, Джейн обернулась ко мне и тихо прорычала:
– Мы не идем на прослушивание.
Пришлось согласиться – мне совсем не хотелось все время получать в глаз. Лучше всего было бы лишиться одной брови – и покончить со всем этим.
– Мы будем идти, – продолжала Джейн, – пока это не станет вызывать подозрения. Если кто-то подойдет достаточно близко, чтобы слышать нас, говори о том, что приготовить на обед и как ты недоволен плохо накрахмаленным воротником.
Мы зашагали дальше молча. Через некоторое время я спросил.
– Ты ждала меня. Тебе что-то нужно?
– Нет, а вот тебе кое-чего нужно. По Серой зоне пошел слух, что одному красному, унылому тугодуму без воображения и с зудом между ног, нужна помощь, чтобы покрыть одну альфа-пышечку у себя дома.
– Ничего не могу понять, кроме хорошо замаскированного «терпеть тебя не могу».
– Говорят, тебе нужно написать стих.
– Ты – лучший поэт в городе?
– Лучший из лучших.
Передо мной забрезжила слабая возможность – я попытался ею воспользоваться и предложил обсудить все это в «Упавшем человеке» за вазочкой печенья.
– Скорее, я проткну себе язык шилом.
– Ты меня и вправду терпеть не можешь?
– Не тебя конкретно. Я, можно сказать, беспристрастна в том, что касается политики Цветократии. И ненавижу всех хроматиков одинаково.
– Есть ли смысл спрашивать тебя, что происходит в Ржавом Холме? И какое вы с Зейном имеете отношение к Охристому и продаже городских карточек?
– Нет никакого смысла.
– Я думал, ты скажешь… а в среду пусть будет баранина, – сказал я, завидев Смородини, глубоко погруженного в беседу с цветчиком насчет цветопровода, – и салат, а не овощи.
Смородини, заметив меня, просто кивнул, а что касается цветчика, он учтиво поприветствовал меня: «Эдвард».
– Мэтью, – ответил я, чем, очевидно, впечатлил префекта.
– Да, так вот, – сказала Джейн, когда они удалились, – о поэзии. Что там у тебя за киска?
Я глубоко вздохнул.
– Киску, как ты невежливо ее называешь, зовут Марена, Констанс Марена. Ее отец владеет веревочными фабриками в Нефрите. Мы встречаемся уже несколько лет, и более того…
– Думаешь, мне интересно?
– Не думаю.
– Правильно. Выслушивать в подробностях о твоих отчаянных попытках принести свою личность в жертву хроматическому улучшению для меня так же занимательно, как снимать слизняков с одежды детей. Вы любите друг друга?
– Уверен, что со временем мы станем относиться друг к другу с…
– То есть не любите.
– Верно, – вздохнул я. – Ей нужен красный, а моей семье – социальное положение.
– Чудовищно романтично! Ты ей говорил обо всем этом? Тогда между вами все пойдет на деловой лад. Можно сэкономить на цветах, шоколадках и стихах.
– Она все знает. Это лишь игра. Кроме того, у Роджера Каштана больше шансов, хотя ему не хватает красного цвета, ума, обаяния и внешней привлекательности. Вот это, – я протянул ей письмо, которое набросал, – можно использовать как черновик.
– Какой бред, – сказала Джейн, быстро просматривая мое послание. – И ты действительно собирался это отправить?
– Кусок про Караваджо вышел неплохо, – глупо ответил я, – и, пожалуй, важно упомянуть про систему очередей. Может, вычеркнуть абзац про кролика?
– Тут вообще нет никакого смысла, – отрезала она и начала писать на обороте листка бумаги, прямо на ходу, зачеркивая и начиная снова, точно художник, стремящийся поймать сходство.
Она выглядела просто прелестно, и не только из-за носа. Волосы, не завязанные в хвостик, время от времени падали ей на глаза, и она откидывала их за ухо, секунд на двадцать, – затем все повторялось. Я смотрел на Джейн, горячо надеясь, что она сочиняет медленно и мы обойдем город несколько раз. Увы, это оказалось не так.
– Вот, – сказала она через минуту, вручая мне готовый продукт.
– Это… прекрасно, – пробормотал я.
Вероятно, не каждый мог оценить этот стих с первого раза, но, казалось, все слова подобраны правильно. К тому же они звучали умно, и метафоры имели отношение к веревкам, что не могло не понравиться матери Констанс. Еще важнее было то, что я так написать не мог.
– А где это поместить – в начале или в конце письма?
– Это и есть письмо, дубина. Поставь в конце «Тим», «Питер», или как тебя там, – и все. Никаких «целую», никаких «Мое сердце истосковалось по тебе, пупсик».
– Медвежонок.
– Не поняла.
– Неважно. Сколько я тебе должен?
– Можешь натравить на меня Констанс. Мне нужна от тебя услуга.
Я искоса поглядел на нее.
– Чувствую, речь не о том, чтобы почесать тебе спину или повесить пару полок.
– Нет. Что ты знаешь о Мэтью Глянце?
– О его цветейшестве? Немного.
– Но он твой родственник, живет в вашем доме, ты называешь его Мэтью при всех. Значит, он тебе это позволяет.
– Мы неплохо ладим, – согласился я.
– Мне надо знать, зачем он здесь.
– Ликвидирует утечку мадженты из трубы, он сам мне говорил.
– Я это слышала. Но мы не подключены к сети. Его пригласили, чтобы провести тест Исихары, но это не занимает три дня. Я хочу знать, зачем он здесь на самом деле.
– Ты хочешь, чтобы я шпионил за сотрудником НСЦ? За цветейшим?
– Надо же, сразу дошло. Я-то думала, придется объяснять куда дольше.
– Я не могу шпионить за своим родственником в четвертом колене!