Джаспер Ффорде – Оттенки серого (страница 43)
– Так, один парень там у нас, – неуклюже ответил я. – Но он, может, и не заинтересуется.
– Хорошо бы! – Ее большие глаза моргнули. – Еще есть надежда. Может, папе все это надоест и он разрешит нам пожениться. Он ведь говорит, что любит меня.
– Он любит в тебе только способность народить пурпурных детей, – проворчал Северус. – Как будто ты и не дочь ему вовсе.
Они заспорили прямо на моих глазах. Я почувствовал себя неловко. Имогена заявила, что ее отец – хороший человек, но «обстоятельства вынуждают его» отдать дочь тому, кто предложит больше. Северус же стоял за решительные действия и туманно намекнул на «крайние меры» – наверное, имея в виду побег.
– Только без глупостей, – предостерег я. – Бегство всегда заканчивается неудачей, и однажды вас посадят на ночной поезд.
– Разве Манселл не утверждал, что надо всегда выбирать меньшее из двух зол? – возразила Имогена. – Потом, говорят, Смарагд – такой большой город, что пара может найти работу и никто не станет задавать вопросов.
– И правда, – согласился Северус. – Можно скрыться в большом городе.
Это не убедило меня.
– Вы не уедете дальше Кобальта.
– Мы подделаем свои цвета. Даже желтые не станут задавать вопросов фиолетовым.
План был безумен – и оба они знали это. Сбежавших влюбленных просто находили и возвращали назад, но подделка цвета каралась десятитысячным штрафом. Дальше – перезагрузка. А при перезагрузке пары всегда разбивали. Значит, Северус с Имогеной впали в крайнее отчаяние. Вот почему он хотел купить мой билет на предъявителя.
– Вам никуда не попасть без билетов.
– У нас есть один, – сказал Северус. – Второй… в стадии переговоров.
– Кортленд предлагает прийти к нему на склад шерсти, и тогда он отдаст мне билет, – объяснила Имогена. – Все здорово, но вот только я получу билет, когда заплачу все сполна.
– Он совсем не собирается отдавать билет.
– Мы знаем.
– Ах чтоб вас!..
– Что?
Я сказал, что ничего такого. На самом же деле все было серьезно. Теперь, увидев эту парочку, я уже не мог свести Берти Мадженту с Фанданго – и, следовательно, получить комиссию в сто пятьдесят баллов. Годовое жалованье рабочего – за какую-то жалкую телеграмму! Такого легкого заработка у меня никогда еще не было.
– Вот что, – сказал я, – цветчик, мой родственник, постоянно ездит в Смарагд. Давайте я кое-что разузнаю и потом расскажу вам. Только без глупостей. И не соглашайтесь на предложение Кортленда.
Оба уставились на меня.
– Почему ты делаешь это?
– Наверное, я хочу для вас того, чего не получу сам. А сейчас извините – я должен заняться полезной работой.
Школа, поэзия, лавка
Школа располагалась в самом конце города – двумя кварталами дальше ратуши, напротив пожарной части. В отношении школьной архитектуры правила были неумолимы, и нельзя было построить, ни даже помыслить ничего более совершенного – все школы в Коллективе выглядели одинаково. Поэтому я отлично знал, куда идти; все было до жути знакомо.
Я прошел через холл, мимо бронзового бюста Манселла и часто цитируемого заявления о задачах школы: «Каждый ученик в Коллективе должен окончить школу со способностями выше среднего». Лишь начав изучать продвинутую арифметику, я понял, что это невозможно, ведь все по определению не могут иметь способности выше среднего.
– Это историческое понятие, уровень, зафиксированный после Того, Что Случилось, – объяснял мой учитель Грег Пунцетти, когда я осмелился затронуть эту тему. – Как еще сравнивать один класс с другим? К тому же этот уровень установлен для того периода, когда образование было куда хуже нынешнего. Это означает, что сейчас ни один ученик не провалится.
Это было правдой – да и в любом случае карьера человека не определялась его способностями или интеллектом. Обычно проходили только следующие предметы: чтение, письмо, французский, музыку, географию, арифметику, кулинарию и следование правилам, когда все садились в кружок и в конце концов соглашались с тем, что правила очень важны. Между собой ученики называли это «киванием».
Я подошел к кабинету главного учителя и нервно постучал в дверь.
– Рада, что вы сможете поработать, – сказала дама, узнав, кто я и что делаю здесь.
Звали ее Энид Синешейка: худощавая, в потрепанном твидовом костюме, с кротким видом, словно ее снедало внутреннее беспокойство. Неудивительно: на полу громоздились, доходя до коленей, пыльные стопки выцветших экзаменационных работ.
– Пока что я покончила с работами, представленными шестьдесят восемь лет назад, – сообщила она с некоторой гордостью за свои достижения, – и надеюсь разобраться с сочинениями тех, кто еще жив, до конца десятилетия.
– Достойная цель, – заметил я, размышляя над тем, как можно тут применить свою теорию очередей. – Извините за вмешательство в ваши дела, но не лучше ли изменить порядок и обработать самые старые бумаги в последнюю очередь? Ученики узнают о своих результатах быстрее. И это, насколько я понимаю, не против правил: они не предписывают установленного порядка.
Учительница изумленно поглядела на меня, потом мягко улыбнулась, явно не придав этому значения.
– Отличная идея. Но поскольку все результаты выше среднего, вносить улучшения не столь обязательно.
– Зачем тогда ставить оценки? – спросил я, осмелев после ее отказа.
– Так мы будем уверены, что образовательная система работает, вот для чего, – пояснила она так, словно я был дурачком. – При напряженной работе я смогу к выходу на пенсию проверить работы пятидесятилетней давности. И мы выясним, насколько хорошо мы трудились полвека назад. Если все отдадут себя этой задаче, через двадцать лет мы будем знать, насколько хорошо мы трудимся сейчас.
– У вас, должно быть, остается мало времени на учеников.
– Совсем не остается, – беззаботно сказала она, – и вот почему те, кто выполняет полезную работу, как, например, вы, необходимы для нормального функционирования школы. Тут уже триста лет не было учителя, который учил бы чему-нибудь.
Она повела меня в класс, где я дал послеполуденный урок. Манселл постарался сделать мир познаваемым для каждого, просто сократив количество фактов, а потому учить было особенно нечему. Но я старался изо всех сил: мы попрактиковались в делении столбиком, затем поговорили о моем родном городе, после чего я задал загадку: сколько Прежних существовало в былые времена, если отталкиваться от цифры продаж овалтина в 2083 году? Затем мы поговорили о том, почему Прежние были такими высокими, благодаря каким продуктам они пережили Явление и по каким причинам отрицали (вероятно) будущее – ведь они обозначали годы без четырех нулей в начале. После этого начались ответы на вопросы: меня спрашивали, едят ли бандиты детей и почему Прежние делали столы на четырех ножках – ведь с тремя, как у нас, они гораздо устойчивей? Я отвечал как мог, потом научил их основам чтения штрихкодов, а закончилось все болтовней о кролике. Как хорошо, что мне когда-то попалась статья очевидца в «Спектре» шестилетней давности! Я выглядел почти экспертом. Время близилось к четырем. Мы пропели хвалебную песнь Манселлу. Как только я попрощался, разом загрохотали крышки парт, и класс мгновенно опустел.
Я был весьма доволен собой. Задвинув на место стулья и выкинув домашние задания в мусорную корзину, я отправился к госпоже Синешейке. Она спросила, как все прошло, – без особого интереса, выписала мне положительный отзыв и дала десять баллов.
– Ну что, научил их чему-нибудь полезному? – Джейн ждала меня у школы и, казалось, почти обрадовалась встрече. Меня тут же охватила подозрительность.
– Мне… хотелось бы так думать, – осторожно ответил я, ища глазами каких-нибудь свидетелей – вдруг она что-то задумала?
Она поняла, что я нервничаю, и подняла брови.
– Ты чем-то обеспокоен?
– Последний раз, когда ты мне улыбалась, я оказался под ятевео.
Джейн рассмеялась приятным смехом, что было совсем не в ее духе. Это было так же необычно, как услышать чиханье рыбы.
– И что, ты теперь будешь вспоминать об этом каждый раз, когда видишь меня? Да, я угрожала тебя убить. Это же фигня!
– Ничего себе «фигня»!
– Я покажу тебе. Скажи, что убьешь меня.
– Я не собираюсь.
– Смелей, красный, не будь ребенком.
– Хорошо. Я убью тебя.
– Надо, чтоб было убедительно.
– Я УБЬЮ ТЕБЯ!
Она дала мне в глаз.
– Больно! И это тоже не фигня, по-твоему?
– Да, у тебя там что-то болит, – задумчиво сказала она. – Да, я поступила несколько грубо. Но если посмотреть, ты, в общем-то, бесполезен, мир обойдется без тебя.
Я потер глаз.
– Ты и правда очень обаятельна.
– Полегче, – сказала она с легкой улыбкой. – Скорее, я склонна к издевке.
– Что, ради Манселла, тут происходит? – Из дверей школы с большой кипой бумаг вышла госпожа Синешейка. Похоже, она не могла поверить своим глазам. – Что я слышала? Угроза убийством? Оскорбление более высокоцветного?
Надо было срочно выдумать что-то убедительное. Но оказалось, что в этом Джейн превосходит даже Томмо.
– Совсем не так, – с невинным видом ответила она. – Мы с мастером Эдвардом говорили о том, как лучше всего играть драку в «Редсайдской истории».