Джасмухин – Элизиум. Священная симфония Шамбалы (страница 12)

– А что, если отправившись в то время, ты не сможешь предотвратить ее гибели, и на ее место не найдется никого другого? – спросила она, решив осторожно прозондировать почву.

– Но ты ведь знаешь, что мы не можем даже допустить наличие такого варианта.

Они молча обнимали друг друга, пытаясь осмыслить последствия данной ситуации.

– Когда ты отправляешься?

– Завтра, – прошептал он, и снова поцеловал ее.

– Значит, ты придешь ко мне сегодня вечером?

– С радостью, – ответил он, раскланявшись.

А она, тем временем, принялась оценивать позицию Элизиума в Матрице, а также масштабы ущерба, нанесенного бомбой террориста-смертника. Отголоски этого взрыва были слышны повсюду. Каждое возмущение отражалось в полях. Каждый раз зарождался новый мир, и вселенная наполнялась новыми формами творения. Возникали новые пространства, вмещающие в себя все эти изменения, добавляя в Матрице новый уровень.

Эйтлан видела жизнь на многих уровнях и во многих измерениях, в которых добавлялись параллельные миры, по мере того как существа овладевали алхимическими процессами – и Матрица постоянно преображалась. Игроки развивали в себе способности выходить за пределы времени и преодолевать ограничения низших миров – и обстановка в игре накалялась. В этой игре люди легко теряли голову, за исключением тех, кто слышал за всем этим Священную Симфонию Шамбалы, которая и служила основной движущей силой.

Поля гнева, печали и боли

В надежде утешить свое разрываемое гневом сердце, Йесиф молча возносил молитвы в Мечети. Его охватила жажда мести, и все, что ему хотелось – это убивать всех.

Он еле слышно вздыхал, стараясь не создавать шума, хотя мечеть в тот час была безлюдна. Он просил, чтобы всемилостивый Бог пролил в его сердце свет, и молился Ему по нескольку раз в день. Он размышлял о жестокости всего происходящего, о Боге, который позволил допустить такое кровопролитие и такие страдания в мире.

Он вспоминал мольбу о пощаде, читавшуюся в глазах его племянницы о тот момент, когда к ее горлу был приставлен нож. Он видел, как она упала, и как пуля, задевшая его плечо, вошла в грудь его брата и разорвала сердце на куски. Тут же прямо на глазах у Йесифа другая пуля, пробив висок его матери, расколола череп и мозг выплеснулся прямо на лежавшую рядом племянницу, когда бездыханное тело матери рухнуло наземь. Они лежали в луже крови, и он сам, падая без сознания, вдруг услышал слова, доносящиеся словно ниоткуда – «я люблю тебя».

Через какое-то время он очнулся, ослабев от потери крови. В воздухе стоял тяжелый смрад смерти. Здесь не было никакого здравого смысла. Просто расплата за войну – ценой потери.

Он не мог поверить, что остался жив, и даже испытывал какую-то странную эйфорию. Но стоило ему заглянуть в безжизненные глаза своей матери, и увидеть, как вокруг того, что некогда было лицом, роятся мухи, как вся его эйфория исчезла. Вся левая сторона ее лица теперь представляла собой месиво из плоти, крови и свисающих сухожилий. Его чуть не вырвало от этого жуткого зрелища: мать, старший брат, любимая племянница – все мертвые лежали прямо перед ним на полу. В мечети царила мертвенная тишина, словно ее каменные стены сами были потрясены этим бессмысленным актом насилия.

Он боялся шелохнуться, и лишь двигал глазами, пытаясь оценить ситуацию вкруг. Он знал, что убийцы где-то рядом, и могут вернуться в любой момент, и если они вернутся, то ему лучше всего притвориться мертвым. Он затаил дыхание. Его взгляд остановился на темной жидкости, которая сочилась из шеи племянницы, пополняя лужу крови, а лужа уже стала подсыхать под палящими лучами пустынного солнца. Время тянулось медленно, и ему казалось, что он пролежал здесь в полубессознательном состоянии целую вечность, пока не прибыла помощь.

Теперь он был в безопасности, и уже в другой мечети молился о прощении. Он просил прощения за то, что он собирался сделать, молил о прощении своих реальных и воображаемых грехов. Он знал, что, объявив себя праведником и уготовав себе место на небесах, он обеспечит безопасность своим оставшимся в живых братьям. Скоро он заплатит за убийство своей семьи своей мученической смертью, обеспечив тем самым своим братьям возможность получать образование в мире, где не будет столько ненависти. Об этом он также молился, и о том, чтобы смерть его не стала напрасной, если он действительно встанет на путь террориста-смертника.

Тут он почувствовал, как его плеча коснулась чья-то рука. Он поднял голову, но никого не увидел. Тогда он закрыл глаза, и тут ему показалось, как кто-то целует его и нежно гладит по голове, как когда-то делала его мать. Он даже услышал смех своей племянницы, раздающийся с другой стороны двора. Теперь голоса всех девушек звучали для него как ее голос, и лицо каждой из них было похоже на ее лицо. И он в этих лицах пытался поймать ее улыбку и снова увидеть ее живые и радостные глаза.

Он вдыхал аромат роз, хотя в то время в его краях ничего не цвело. За последнее время климат сильно поменялся, и долгая засуха погубила много домашнего скота и плодовых деревьев. Он знал, что должен быть благодарен за то, что, по крайней мере, остались в живых его отец и братья, которые стали лучше осознавать опасность. Им удалось вырваться из толпы мятежников и покинуть площадь до того, как убийцы заметили их.

Он мысленно видел, как отец пытался пробраться к своим родным, но толпы людей, в страхе спасавшихся бегством, преградили ему путь. Потом он вспоминал голоса людей, пробиравшихся сквозь груды тел, чтобы разыскать живых, и как эти люди, обработав его раны, дали ему шанс встать на путь террориста-смертника.

Йесиф ощущал, как по его щекам текли слезы. Услышав доносящийся сзади шепот, он обернулся, но никого не увидел. Он знал, что был один. В те дни его преследовали призраки прошлого, а также призраки, которые, как он знал, придут в будущем, если он сделает то, о чем его просили. Теперь он был старшим братом, и ему предстояло отомстить за смерть родных.

Дао Лао спроецировал свой голографический образ, и стал постепенно материализовывать себя в той мечети, пока еще оставаясь стоять ногами в обоих мирах. Он сосредотачивался на Йесифе, пока поля вокруг него уплотнялись, и в них происходила материализация его тела. Теперь на нем были белые одежды и головной убор, какой носят мусульмане. И он встал на колени и присоединился к молитвам молодого человека.

Йесиф открыл глаза. Стоило ему взглянуть на незнакомца, как в его душе сразу воцарился покой. Потом он снова закрыл глаза и продолжил молиться. Они вместе молча молились на коленях – древний Старец и юноша, преисполненный жажды мести. И в то время как Йесиф молил о напутствии, Дао Лао молил о том, чтобы найти правильные слова, которые уберегли бы этого юношу от неминуемой трагедии.

Через несколько дней они снова встретились. Йесиф сидел на ступеньках мечети, поглощая последние лучи солнца. Этот парень никогда не испытывал такой жажды жизни; чувствуя, что каждое его движение, и каждая маленькая радость, скоро станут для него последними, он хотел напоследок испить всех радостей жизни.

Расположившись поодаль от Йесифа, Дао Лао сканировал его аурическое поле. Поняв, что Йесиф все еще пребывает в нерешительности, мудрец обрел последнюю надежду на то, чтобы успеть разработать план действий: нужно было как-то разъяснить этому молодому человеку последствия поступка, который он собирался совершить. Черное энергетическое поле юноши то и дело пронзали красные стрелы, перемежающиеся с несколькими желтыми лучами, напоминавшими лучи заходящего солнца.

Дао Лао чувствовал, что Йесиф все еще сомневается по поводу задачи, которую он задумал выполнить, но, все же, его непоколебимое намерение одерживало верх. Жажда мести заглушала в нем голос совести, который теперь еле доносился из глубины его души. Сотни погибших, тысячи изувеченных, и бесчисленное множество людей, в сердцах которых эта трагедия должна была оставить неизлечимые раны.

– Йесиф, – обратился к нему Дао Лао, подсев к нему на ступеньки мечети.

– Тебе известно мое имя?

– О твоей храбрости, юноша, будут рассказывать грядущие поколения.

– Я не чувствую себя храбрым, – вздыхал он, преисполнившись страха по поводу будущего.

– Герои редко считают себя храбрецами. Это отличает их от других.

Йесиф взглянул на Дао Лао, принявшего облик священнослужителя, и еще сильнее содрогнулся при мысли о грядущем кровопролитии.

– Чистые сердцем редко на что-то решаются с легкостью, Йесиф, а поступки, изменяющие ход истории, всегда нуждаются в серьезном обдумывании. Ведь настоящая отвага рождается тогда, когда ум твой ясен и совесть чиста.

– Тебе известно, что я задумал сделать? – прошептал Йесиф, словно испугавшись произнести это вслух.

– Я знаю, что ты стоишь на перепутье. И мне известно то, как отразится на всем мире задуманное тобой, – произнес Дао Лао, решив поговорить с юношей начистоту. Дао Лао не терял надежды на то, что ему удастся заставить этого парня услышать голос совести, который еще не совсем умолк в нем.

Они долго беседовали, пока солнце совсем не скрылось за горизонтом, оставив свой теплый отпечаток на каменных ступеньках, где они сидели. Хотя Йесиф так и не понял, что с ним говорил сам учитель, он все равно почувствовал, как, благодаря этому мудрецу, в его душе стал воцаряться покой. Он нутром чувствовал, что Дао Лао для него – как якорь, как мост, ведущий в более здравомыслящий мир, и что этот священнослужитель, возможно, сможет указать ему путь к избавлению от боли.