Джанни Родари – Новогодний подарок (страница 86)

— Вы забрались туда тоже вслед за кошкой?

— Не совсем. Я залез туда прежде всего для того, чтобы посигналить моей медсестре. Это здание находилось напротив больницы. Короче, мы поженились и были счастливы и довольны.

— Ваша супруга тоже интересуется этологией?

— Да, весьма. Больше того, это она убедила меня оставить кошек и заняться каким-нибудь другим, менее акробатическим объектом исследований. Я предложил ей самой сделать выбор. После долгих размышлений она сказала, что кошкам явно предпочитает пихты. Вам известно, конечно, что этология занимается также изучением нравов и обычаев растений?

— Признаться, я предполагал, но не решался высказать эту мысль, боясь ошибиться. Помешала, знаете ли, столь свойственная нам, журналистам, робость.

— Мы с женой переехали в Швейцарию, где университет снял для нас прелестную виллу-шале в горах. Я не говорил вам, что все мои исследования, с самого начала и до сих пор, финансируются этим знаменитым университетом? Администрация приобрела для нас также два отличных шезлонга, которые мы поместили в тени, на южной стороне, чтобы не страдать от северного ветра, возле двух прекрасных экземпляров европейской пихты высотой примерно сорок метров и три сантиметра. Их стволы были должным образом отделаны сероватой корой с трещинками. Ветви почти горизонтальные, с тенденцией кверху. Веточки тройные, листья гладкие, довольно узкие у черенка — не знаю, ясно ли я изъясняюсь, — и тупые (обижаться тут, разумеется, не на что) снизу, по обе стороны нерватуры шли две белые выпуклые полоски. Шишки, по нашим длительным (подкрепленным холодным пивом) наблюдениям, цилиндрической формы, длиной пятнадцать сантиметров днем (ночью мы никогда не наблюдали их, к сожалению), с осыпающейся чешуей и треугольными крылатыми семенами. Понимаете? Крылатыми! Поразительно.

— И к тому же треугольными…

— Ну да! В Швейцарии мы пробыли семь месяцев, использовав за это время три пары шезлонгов и выпив изрядное количество ящиков пива. Моя жена, однако, решила, что наша жизнь становится чересчур оседлой. Ей захотелось путешествовать. Мы переехали в Африку и принялись изучать баобаб, тень которого покрывает окружность диаметром в пятьдесят метров. Это очень удобно, потому что не приходится без конца передвигать шезлонг, чтобы уйти от солнца, а то ведь можно и солнечный удар получить. Сами знаете, какое в тропиках солнце. Шезлонги и пиво нам регулярно присылали из Швеции. Климат, однако, не совсем устраивал мою жену. Знаете, сухой воздух саванны… И потом еще эти насекомые, которые то и дело лезут в пиво и тонут в нем… Моя жена пожелала вернуться в Европу. В общем, это она подтолкнула меня в том направлении, где я сделал свое главное открытие, по сравнению с которым весь предыдущий мой опыт оказался лишь серией простеньких начальных упражнений, необходимых только для того, чтобы набить руку, — словно гаммы для начинающего учиться игре на рояле. Это жена обратила мое внимание на то, что этология может изучать не только животный и растительный мир, но и выбирать себе при этом разные другие, не только менее акробатические и не столь опасные объекты, как кошки, но и менее трудоемкие, чем баобаб, а также менее назойливые, чем тропические насекомые.

— Выходит, именно так вы и пришли к изучению нравов и обычаев колокольни Джотто?

— Именно так, и не иначе. Речь идет, само собой разумеется, об исследованиях, субсидируемых соответственно Упсальским университетом, которому покровительствует его величество король Швеции.

— Не могли бы вы рассказать о вашей научной работе?

— Во-первых, важно, чтобы объект наблюдения не знал, что за ним наблюдают. Когда речь идет о животных, вы ставите в лесу палатку и притворяетесь туристом. Когда речь идет о деревьях, вы изображаете человека, который расположился под деревом, чтобы отдохнуть в его тени. Но все это нужно делать таким образом, разумеется, чтобы застать объект наблюдения в момент самых непосредственных проявлений его сущности. Когда же речь зашла о колокольне Джотто, я решил, что лучше всего притвориться посетителем этого кафе, где пиво подают отличное, а кресла очень удобные. Я усаживаюсь здесь. Колокольня ничего не подозревает. И я спокойно наблюдаю за ней. Чтобы контролировать свои наблюдения, я, как видите, раздобыл хороший путеводитель по Флоренции.

— Чрезвычайно интересно. И это, наверное, первый случай в истории науки, когда этолог посвящает себя изучению нравов и обычаев колокольни?

— Конечно, уважаемый, первый за всю историю. Но в науке после общих наблюдений переходят, как известно, к эксперименту. Вы, конечно, знаете, что если чайке подчеркнуть, усилить окраску вокруг глаз, ее сородичи перестанут воспринимать ее как члена своего сообщества. Я же задался таким вопросом: если изменить окраску среднего яруса колокольни Джотто, воспримут ли ее другие колокольни как члена своего клана?

— Потрясающе! И каков результат эксперимента?

— Никакого, потому что он не состоялся. Мэр Флоренции запретил окрашивать средний ярус колокольни Джотто. А еще говорят, что коммунисты за развитие науки… Но ничего. Я перешел тогда (перешел, разумеется, в переносном смысле слова, потому что на самом деле я по-прежнему сижу тут и пью пиво) к изучению игр. Игра неотделима от жизни животных. Именно в игре котенок учится ловить мышей, тигр — пожирать охотников, скорпион — сражать своим ядовитым хвостом.

— Простите, профессор, вы хотите сказать, что колокольня Джотто тоже… играет? Ловит мышей?

— Вообще-то, как мне говорили, не обошлось и без этого. Мыши водятся в ее подвалах. Во всяком случае, так мне сообщил один служитель. К сожалению, как вы знаете, колокольне Джотто уже несколько веков. Возможно, она играла прежде, в детстве, и, видимо, действительно ловила мышей. Должно быть, это их потомки бегают в наши дни у нее под лестницей. Но теперь она уже больше не играет. Во всяком случае, не так. Как вы знаете, старики тоже любят играть в карты, в домино, в лото. Занимается ли чем-нибудь подобным колокольня Джотто? Или она живет в полном уединении? А может, она решает кроссворды в часы досуга?

Профессор Бергман взглянул на меня так, словно ожидал ответа на свои вопросы. И я, чтобы избежать допроса, притворился, что закуриваю сигарету. Он продолжал, словно разговаривая с самим собой:

— Я выясню это. Даже если для этого мне придется провести во Флоренции десять лет. За счет Упсальского университета, разумеется. Я узнаю, какие игры радуют это выдающееся произведение искусства в глубокой старости. Следующая задача — определить ее отношение к репродукции. Этот вопрос самый существенный для этологии.

— Не уверен, удалось ли мне ухватить смысл…

— Представляете себе светлячка? Он превращается в маленького фонарщика только для того, чтобы послать сигнал представительнице другого пола. А возьмите койота. Когда он воет на луну, он ищет подругу. Бабочка сатурния павония источает запах, который самцы улавливают на расстоянии километра.

— А что, колокольня Джотто тоже источает запах?

— Я в этом еще не уверен, молодой человек. Но я сижу тут, задрав нос повыше, и все время принюхиваюсь. И в тот день, когда она испустит запах, он не ускользнет от меня. Пока же я аккуратно фиксирую с помощью специальных «звукограмм» звонкие звуковые сигналы, которые колокольня рассылает каждый день с помощью своих колоколов.

— Чтобы призвать самку?

— Минуточку, молодой человек, не торопитесь. Почему поет соловей? Не просто для того, чтобы призвать самку, но и для того, чтобы утвердить себя хозяином всего того пространства, на которое распространяется звук его голоса. Это называется территориальное поведение.

Тонкое и умное лицо профессора Бергмана осветилось бледной улыбкой:

— Вы, должно быть, слышите иногда, какая идет война колоколов в небе Флоренции? Каждая колокольня звонит, чтобы утвердить свое господство над окружающей ее средой. Но в воздухе нет границ, нет барьеров, которые были бы непреодолимы для звука. И когда звуки, испускаемые разными колокольнями, встречаются, сталкиваются словно соперники, возникает контрапункт, рождается гармония. С этого моего места наблюдения я различаю звуки двадцати семи колоколов во всех интервалах натуральной гаммы. Представляете, какой концерт я бы услышал, если бы мог заглушить все другие звуки, заткнуть кляпом все другие источники шума! Вот тогда нам, безусловно, легко удалось бы прочитать эти послания, расшифровать язык колоколен.

Профессор на мгновение умолк, затем улыбнулся, чуть оживившись, и продолжал:

— Может быть, в один прекрасный день мы узнаем, что этот замечательный концерт колоколов являет собой пример социального содружества. Понимаете, что я имею в виду? Возьмите дельфинов. Когда один из них ранен, другие, подталкивая, выносят его на поверхность моря, чтобы он мог дышать. Как помогают друг другу колокольни Флоренции?

— Как, профессор?

— Может быть, одна из них ранена или тяжело больна и другие помогают ей и заботятся о ней своими звуковыми волнами? Эти волны способны на все. Вам известно, что с их помощью можно даже варить яйца?

Я пропустил этот вопрос мимо ушей и задал свой:

— Профессор, а ваша супруга?

— Благодарю, она здорова.

— Она не участвует в ваших исследованиях?