Джанни Родари – Новогодний подарок (страница 85)

Последовало краткое молчание, которое я прервал, обратившись к моему спутнику:

— А отец ваш тоже был коллекционером?

— Естественно. Я ведь уже сказал, что речь идет о своего рода наследственной болезни. Железнодорожные станции дедушки, разбитые сердца бабушки… У меня свое хобби, если позволите употребить это некрасивое, но удобное слово.

— Какое же, если не секрет?

— Не все сразу. Сначала я расскажу вам об отце. Это был известный асколанский адвокат. Он слыл веселым человеком. Между прочим, как никто, любил хорошую шутку. Многие асколанские карнавалы прославились благодаря его выдумкам. Я расскажу вам об этом подробнее, когда вы приедете ко мне.

— Можете не сомневаться, я сделаю все возможное, чтобы воспользоваться вашим приглашением.

— Спасибо. Вот тогда и увидите необыкновенную коллекцию отца, которая хранится в нескольких шкафах его библиотеки.

— А, так это книги?

— Холодно, холодно. Ну-ка еще попробуйте.

— Нет, сдаюсь. Угадать, что коллекционирует ваша семья, невозможно!

— Надобно вам сказать, — продолжал мой попутчик, — что у отца были в детстве удивительно красивые белокурые волосы, отчего он очень походил на хорошенькую девочку. К сожалению, в те времена было принято коротко стричь мальчиков. Бабушке пришлось смириться с тем, что семейный Фигаро время от времени срезал эти белокурые шелковые локоны. Но она не могла допустить, чтобы их сжигали, и потому бережно поднимала их с пола, подхватывала прямо из-под ножниц, складывала в конверт, помечала на нем дату и хранила среди самых дорогих своих реликвий. Мальчик был так поражен этим, что задался одной целью, и всю жизнь…

— Насколько я понимаю…

— Ну да, всю свою жизнь он собирал свои волосы. Каждый раз, уходя от парикмахера, а его услугами он пользовался тридцать семь лет, он собирал свои волосы, клал их в конверт и отмечал на нем дату, когда они были срезаны, и разные другие обстоятельства, сопутствующие этому событию. Так, например: «Острижены, когда я отправлялся на свадьбу дяди Филиппа». Или: «Подкорочены по случаю обручения моего друга Л. М.» и так далее. Не буду утомлять вас другими подробностями. Вы только представьте — вся жизнь человека отражена в этих волосах, сначала белокурых, потом каштановых, наконец, седых. И каждая прядь волос таит бог знает сколько историй. Тут и болезни, и всевозможные волнения, и события личной, может быть, даже национальной или международной жизни. Оказалось, например, что мой отец остригся в тот день, когда Италия вступила во вторую мировую войну. Как, по-вашему, неужели в остатках его шевелюры никак не отразилась драматичность этого дня?

— Может быть, ученые могли бы…

— С научной и благотворительной целью я не раз предлагал коллекцию моего отца разным университетам, но они не проявили к ней достаточного интереса.

— Кстати, — прервал я его, — вы сказали, что он собирал свои волосы тридцать семь лет. Значит, ваш отец перестал собирать свою коллекцию еще довольно молодым человеком?

Мой попутчик вздохнул.

— В сорок два года, — сказал он, — мой отец стал совершенно лысым. Ничто на свете не могло утешить его так он был сражен этой жестокой насмешкой судьбы, которая, видимо, время от времени развлекается, убивая в людях дух коллекционирования. Вскоре он заболел и умер. И теперь мне надлежит продолжать семейную традицию.

— Значит, вы тоже коллекционируете свои волосы?

Мой спутник не ответил. Он уже не раз с тревогой посматривал в окно и теперь был явно чем-то обеспокоен. Поезд, который до сих пор мчался, как резвый жеребенок, замедлил ход.

— О господи! — воскликнул пассажир. — Мы уже в Традате. А я-то думал, что мы еще в Саронно! Извините, я сейчас вернусь!

И он рванулся к выходу.

— Вы забыли свой чемодан! — крикнул я ему вслед.

— Нет, нет! Я же сказал, что сейчас вернусь.

Возле станции поезд, как всегда, заскрежетал тормозами. Из вокзала вышел начальник станции в фуражке с красным околышком, помахивая двухцветным жезлом. Я видел, как он обменялся несколькими словами с контролером, подошел к паровозу, из окошка которого высунулся машинист, вытиравший ветошью руки. Обычная сцена, если не считать, что по платформе бежал, словно догоняя поезд, мой попутчик. Он подлетел к начальнику станции и перевел дух. Затем он что-то сказал ему, и тот отрицательно покачал головой. Мой попутчик продолжал на чем-то настаивать, и вскоре разговор превратился в бурную дискуссию, а затем в ссору с яростной, угрожающей жестикуляцией. Казалось, они вот-вот перейдут врукопашную. И действительно, я увидел, что мой спутник схватил своего собеседника за грудки и принялся исступленно, что было сил трясти его. И тот, естественно, закричал: «На помощь!» Прибежал полицейский, схватил моего попутчика за руку, оторвал его от начальника станции, и тот, обретя свободу, тут же воспользовался этим и дал сигнал к отправлению поезда.

Мой приятель покорно последовал за полицейским. Смущенная улыбка блуждала на его симпатичном лице.

— Синьор, — крикнул я, высовываясь из окна, когда они поравнялись с моим вагоном, — а как же ваш чемодан?

— А, спасибо! Давайте его сюда.

— Но что случилось?

— Ничего страшного. Маленькая неудача в работе. Все обойдется без особых потерь, и я, наверное, все же завладею тем, что хочу.

— Ничего не понимаю, но все равно желаю вам удачи!

— Не понимаете? Но это же так просто. Я собираю свистки начальников станций. Я обещал себе собрать по свистку со всех станций, где побывал мой бедный дедушка. И собрал почти все. Не хватает только свистка со станции Традате. Но я заполучу его, будьте уверены! А вы, если окажетесь в Асколи Пичено, разыщите меня, спросите доктора…

Резкий свисток набиравшего скорость паровоза помешал мне расслышать его имя. Так что мне трудно будет узнать, чем кончилась эта история.

Вся жизнь — этологии!

Это интервью, которое я сейчас изложу вам, профессор Бергман из Упсальского университета в Швеции давал мне, сидя за столиком возле кафе на одной из площадей Флоренции, напротив знаменитой колокольни Джотто.

— Присаживайтесь, — любезно предложил он мне, опуская на стол кружку с пивом, — простите, что принимаю вас здесь, на улице. Тут, конечно, довольно шумно и разговаривать не совсем удобно. Но вы же понимаете, я не могу покинуть свой наблюдательный пост в рабочее время. А в другое время я не работаю. Из принципа, а также по рекомендации моего профсоюза. Итак…

Я ответил, что столик на тротуаре у кафе меня вполне устраивает, уличный шум не смущает, а пиво — великолепное. Я вкратце повторил ему то, что уже сказал по телефону, а именно, что интерес публики к его необычайной карьере и к его научным, скромно говоря, революционным исследованиям полностью оправдывает мое журналистское любопытство.

— Спасибо, — сказал профессор Бергман и добавил: — Надеюсь, интервью будет оплачено?

— Двадцать семь тысяч долларов вас устроят?

— Минуточку, переведем в шведские кроны… Согласен. Но, между прочим, любопытно, почему именно двадцать семь тысяч?

— Сегодня у нас двадцать седьмое, — кратко объяснил я.

— Этого я не учел. О’кей, как говорят у нас в Швеции. С чего же вы предлагаете начать?

— С начала, профессор.

— Начало относится к 1957 году. Мне было в то время тринадцать лет, и я безумно любил кошек. Мне довелось тогда прочитать в какой-то газете, что среди множества других наук есть и такая, как этология — наука, изучающая нравы и обычаи животных. Я решил, что, когда вырасту, стану этологом и буду изучать кошачьи повадки.

— И остались верны этому намерению?

— Безусловно. Я окончил Упсальский университет и теперь преподаю там в звании доцента сравнительную многоразмерную этологию…

— В каком смысле многоразмерную?

— В буквальном смысле, во многих смыслах. Сразу же после банкета по случаю получения диплома я занялся изучением этих маленьких, изящных и коварных представителей отряда кошачьих, которые так почитались еще в далекой древности. Вы знаете, конечно, что пророк Магомет отсек край своего роскошного плаща, лишь бы не будить кошку, которая уснула на нем? (См. Иллюстрированную энциклопедию животных. Издательство «Фельтринелли», том 2, страница 24).

— Да у меня вертелось это на языке, но я не решился…

— А известно ли вам, что в средние века дикие, суеверные народы считали кошку существом высшим, мистическим, способным навлечь болезни, несчастья и проклятья своими волшебными и даже дьявольскими чарами?

— Этот раздел, профессор, я плохо изучил.

— Жаль. Много потеряли. Короче, я приметил одну соседскую кошку и принялся старательно наблюдать за ней. Каждый ученый ведь начинает с наблюдения. Эта кошка, однако, чертовски любила бродяжничать и повсюду носиться. Мне приходилось следовать за ней в самые темные подвалы, где она охотилась за мышами, или забираться вслед за ней на крыши, где она, видимо, собиралась ловить на лету воробьев. У нас в Швеции ночи холодные и дождливые. После двух или трех таких ночных эскапад я схватил бронхит, который оказался моим спасением.

— Вы, наверное, хотели сказать — несчастьем?

— Нет, спасением, молодой человек, именно спасением. Потому что в больнице я познакомился с медсестрой, шведкой разумеется, которая одним только взглядом своим способна была вылечить самый безнадежный паралич. Это была взаимная любовь с первого взгляда, укрепленная тем возникшим через несколько недель обстоятельством, что мне пришлось вернуться в ту же больницу из-за множества переломов, которые я получил во время падения с другой крыши.