Джанис Парьят – Морской конек (страница 23)

Я послушно свернул за угол. К входу вели ступеньки из кованого железа, у них стояли трое мужчин с пинтами в руках и курили. Это оказался именно паб, такой же, как множество других пабов, с липкими столиками, рваным узорчатым ковром, дешевой люстрой и, что самое характерное, стойким запахом несвежего пива. Я заказал эль (ничего уникального, что Сантану мог бы добавить в свой список, здесь не нашлось) и сел на высокий стул, собираясь спокойно выпить и уйти. Бармен мог бы легко выступать и в роли вышибалы: его накачанные руки были татуированы кельтскими узорами, а могучая грудь была создана для обтягивающих футболок. У него была коротко подстриженная седая борода и аккуратно уложенный ирокез. В общем, явно не тот, с кем стоит скандалить.

И тут вошла женщина, весело поприветствовала посетителей, с кем-то остановилась немного поболтать. Лишь когда она приблизилась к барной стойке, до меня дошло, что это мужчина. Блестящая кожаная юбка, леопардовый топ, высокие шпильки – ее наряд больше подходил для вечеринки, чем для похода в бар в середине дня, но тем не менее был тщательно подобран. Она встряхнула прямыми волосами, аккуратно уложенными и подстриженными под боб, поправила их, и вишнево-красный лак блеснул на ее ногтях.

– Привет, милый, – промурлыкала она бармену. Ее голос был глубже, чем обычно бывают женские голоса, но не совершенно лишенным женственности. Бармен подтолкнул к ней связку ключей, она взяла их, позвенела в воздухе.

– Попозже.

Она вышла, цокая шпильками. Я допивал эль, украдкой оглядываясь по сторонам, лишь сейчас замечая, что среди посетителей, в основном мужчин средних лет, сидело несколько транс-женщин, в большинстве своем одетых более буднично. Еще я обратил внимание – и это тоже показалось мне странным, – что в паб проникал откуда-то гулкий, приглушенный звук техно.

– Тут рядом ночной клуб? – спросил я бармена, протиравшего стойку.

– Да, приятель, внизу. «Сладкие субботы».

– Он сейчас открыт? – мой скудный опыт подсказывал, что ночные клубы обычно не работают в светлое время суток.

– С часу до девяти дня. Сегодня там прямо аншлаг, – он подмигнул мне и дружелюбно улыбнулся.

Музыка стучала ровно, как далекое, приглушенное сердцебиение. За окном простиралась улица, тихая, непримечательная, залитая прохладным полуденным светом; какое-то неподходящее место для клуба, подумал я. Если только – и это было бы понятно – они намеренно не выбрали самое неподходящее место.

Допив свою пинту, я спросил бармена, как пройти в клуб.

– Через парадный вход и направо.

Я увидел массивную, прочную дверь с выведенными краской сбоку вертикальными буквами: МЕТРОПОЛИТЕН. Какое-то время постоял рядом, думая, как она открывается, но тут она распахнулась, и вышла компания мужчин; за ними волной хлынула музыка. Серебристо-стальные ступени зазвенели у меня под ногами. Узкое фойе было выкрашено в электрик, с потолка свисало шелковое алое полотнище со сверкающей золотой надписью «Сладкие субботы». Один коридор вел к туалетам, другой – в небольшую раздевалку, просторный зал, где на диванах с бархатными подушками развалились посетители, и слабо освещенный бар. Леди, взявшая у бармена ключи, стояла за стойкой.

Большинство посетителей скрывались за занавешенным дверным проемом. Я шагнул в темноту. Единственный свет исходил от экрана на стене, на котором шел фильм: мужчина делал другому минет на кровати, задрапированной белым прозрачным муслином.

Маленькие лампочки вдоль потолка отбрасывали красновато-лиловую дымку, больше скрывавшую, чем освещавшую. В ряд стояли низкие столики, напротив – такой же ряд кабинок, завешанных черной тканью. Вокруг меня звучали крики и смех, посетители, проходившие мимо, налетали на меня. Кто-то прошептал: «Хорошенький мальчик».

Я обвел глазами трансвеститов в нижнем белье, трансгендеров с безупречными укладками и макияжем, шумных, игривых. Атмосфера была карнавальной. Но что меня больше всего потрясло, так это мужчины.

Они бродили по комнатам, стояли у стен, как безмолвные стражи, держали в руках напитки, кто-то сидел за столиками с дамами. Они выглядели такими обычными, их можно было легко встретить на улице или в супермаркете, в лифте или в пабе. Костюмы от «Маркс & Спенсер» и блейзеры от «Некст», туфли от «Кларкс» и футболки от «ТопШоп» – привычность, неприметность вещей. Но, как бы они ни прятались друг от друга в этой безвоздушной темнице, было ясно, что большинству из них есть что скрывать. Это место принимало их в свои объятия.

И воздух был насыщен густой смесью пота и несвежего пива, смесью смущения, возбуждения, страха и глубокого, болезненно-сладкого запаха заглушаемого желания.

Как-то я читал о человеке, построившем под домом сеть тоннелей, которую его семья обнаружила только после его смерти. Необъяснимый лабиринт, запутанный, как «работа его разума», заявила его дочь. «Метрополитен» напомнил мне о том лабиринте. Он был разделен на кубикулы – где-то были установлены экраны и шли фильмы, где-то были видеокамеры, на которые посетители могли снимать себя. В углах люди ласкали и трогали друг друга, кто-то двигался к ряду черных кабинок, в которых можно было задернуть шторы, но некоторые не задергивали, желая, чтобы за ними наблюдали.

Высокая чернокожая транс-леди, судя по всему, главная, в белой шифоновой блузке и черных кожаных брюках, бродила вокруг, что-то кричала завсегдатаям, останавливалась, чтобы пофлиртовать, наполняла пустые бокалы.

С места, где я стоял, можно было заглянуть в несколько открытых кабинок: в одной транс-леди в корсете и чулках исполняла перед кем-то стриптиз, зрители глазели и ахали. В другой юношу лет двадцати с небольшим, похоже, самого молодого из посетителей, в толстовке и желтой кепке, грубо лапала транс-женщина постарше в ярко-красном платье. В кабинке в углу шторы задернули, но не до конца – я не знал, что это, оплошность или приглашение подсмотреть. Я смог различить профиль мужчины лет шестидесяти, который смотрел вниз, на что-то, а потом в экстазе запрокидывал голову вверх. Он был полностью поглощен происходящим и не замечал ничего вокруг. В остальных кабинках шторы были опущены.

– Чем могу быть полезна, милый? – ко мне подошла хозяйка, ее духи были резкими, мускусными. На запястье звенели серебряные браслеты.

– Ничего не нужно, спасибо.

– Хорошо, мой красавчик, – она подмигнула.

– Неплохое место, – сказал я Сантану неделю спустя, – если тебе нравятся такие переодевания.

– Подобных клубов в Лондоне полно, – он пожал плечами. – Есть для фут-фетишистов, любителей фурри, форнифилов…

– Это еще кто?

– Любители притворяться мебелью – так что можешь сочетать секс с любовью к дизайну интерьера.

Мы направлялись в Кэмден, на концерт живой музыки, по приглашению Евы. Весь день шел дождь, воздух был холодным и сырым, пропитанным запахом масла из бесконечных забегаловок, где жарились кебабы, цыплята и отбивные.

– Похоже, я немногое упустил, когда не пошел на выставку, – он имел в виду ту, что в Уайтчепеле.

– Разве Ева не рассказала тебе, что там было?

Он кивнул.

– Это я и имею в виду.

– Ты бенгалец, – заметил я. – Для тебя современное индийское искусство начинается с Рабиндраната Тагора[34] и заканчивается им же.

– Чушь. Мне очень понравился парень, который вымазал себя коровьим навозом и назвал это перформансом. Он мог бы стать новым Дюшаном[35]. Хотя, – добавил он задумчиво, – перформанс нельзя воспроизводить и продавать. Может быть, он ближе к Мандзони, мерда д’Артиста… знаешь, что он сделал?

– Да.

В 1961 году итальянский художник Пьеро Мандзони продал девяносто баночек со своими фекалиями, каждая по тридцать грамм, и рассчитал их цену исходя из курса на золото. Повесил многообещающие ярлычки «Conservata al naturale», «Свежеконсервированное».

– Галерея «Тейт» купила банку номер четыре, – сказал Сантану, – этот парень – гений.

– Увы, та милая леди сделала всего лишь дерево из фиброгласса с волшебными существами вместо листьев. И единорога-качалку.

– Неинтересно, – заявил Сантану. – Либо искусство зеркально отражает тело художника, либо нет.

– Тогда, получается, все должны экспериментировать только с пердежом и дерьмом?

– Ты это сказал, мой друг, не я.

Вечер понемногу оживал по мере того, как мы продвигались к станции, полной людей и огней. Уличный музыкант пел песню группы «Оазис»: Все подряд, все мне говорят, погас огонь в твоем сердце…

Мужчина с бультерьером протянул нам по копии «Биг Ишью»[36]. Мы опустили головы, проталкиваясь сквозь толпы, пряча руки в карманах пальто. Путь до Кэмдена был усеян переполненными пабами и ресторанами, странно тихими клочками тротуара, где у обочин стояли мальчишки с пивными банками, привлеченные темнотой, как ночные животные.

Мы обсуждали спектакль, который смотрели сегодня днем в театре Принца Чарльза. О девушке, живущей в микрорайоне, отчаянно жаждавшей танцевать и пытавшейся освободить белую лошадь из-за колючей проволоки. Потом разговор перешел к новому японскому магазину возле Грин-Парка, где продавали вагаси, нежные сладости в рисовой пудре в форме сезонных цветов. Планам на каникулы в декабре.

– Не говори потом, что я тебя не предупреждал – на работе будет вечеринка, тебе придется пойти.

Я ответил, что не возражаю, все равно у меня нет других вариантов.