Джанис Парьят – Морской конек (страница 22)

Возможность вырваться в Лондон стала подарком, и, черт возьми, я собирался воспользоваться им по полной программе.

Я решительно бродил по недавно ставшему модным, как выразилась Ева, Ист-Энду. Меня манили не столько рестораны и бары в этом районе, бедность которого за прошедшие несколько лет сменилась суровым, грязным шиком, сколько его оживленность. Яра верно заметила, что окраины города не пропитаны безнадежно приторной доброжелательностью Блумсбери и Хэмпстеда, показной роскошью Кенсингтона и Мейфэра, буржуазным самодовольством Ричмонда. Я шел от Бетнал-Грин до Олдгейта мимо убогих домишек, кондитерских Силхети, разрушающейся мечети и магазинов гугенотского шелка. Я чувствовал в воздухе неровное дыхание Дели. В городе, который я оставил, волны истории проникали в трещины между зданиями и названиями улиц, продуктами и группами сообществ. В этом районе тоже были свои трещины, каким-то чудом встроенные в человеческий каркас, который некий поэт назвал «гигантской закаленной тканью». Люди перемещались, как птицы, через моря и континенты. Как тот художник, создавший дерево из стекловолокна.

Бывали у меня приключения и неподалеку от дома. Однажды, выходя из дома, я услышал звон колокольчиков. Импульсивно перейдя дорогу, я свернул к желтым каменным воротам церкви, увенчанным тремя жуткими черепами, вырезанными из камня. Ворота вели в небольшой мощеный сад с увядшими цветами магнолии и покосившимися серыми надгробиями. За ними располагалась трехъярусная часовня, соединенная с квадратной каменно-кирпичной башней, «пострадавшей от бомб во время Великой Отечественной войны в 1941 году и восстановленной в 1950-х».

Церковь была открыта, но пуста, ее средневековый деревянный потолок возвышался надо мной замысловатым узором из балок и перекладин. Скамьи, заваленные сборниками гимнов и литургий, стояли молчаливыми, ожидающими рядами. Керамические святые стояли на высоких подставках, у ног расплывались восковые лужицы. За алтарем в большом, богато украшенном окне я увидел изображение Христа, странно напоминавшее картину, висевшую над камином в гостиной моих родителей, – голова с нимбом, проткнутые ладони и горящее священное сердце. Я прошелся по церкви, расшифровывая истории на витражах: Благовещение и Тайная вечеря, Иисус на разных стадиях осуждения и воскресения. На пути к выходу я чуть не споткнулся, наткнувшись на исповедальню из темного дерева, искусно вырезанную и стоявшую на постаменте. Куда более изысканную, чем та, куда меня водили в детстве.

Вспоминая, я думаю, что это было кошмаром.

Я вновь ощущаю свой страх с удивительной ясностью, когда в памяти встает узкое, пещерное пространство нашего городского собора, залитое благовониями, окропленное неистовой яростью молящихся. Бестелесный голос скрытого от глаз священника, плывущий сквозь деревянную панель. Через служение Церкви я даю вам прощение и отпущение грехов. И что хуже всего, когда я стал старше, я не знал, в каких «грехах» мне следует признаваться. Часто я их придумывал – драка, грубый ответ, ложь учителю истории – и приукрашивал деталями. Одни и те же грехи перетасовывались и переосмысливались, чтобы можно было утаить другие.

Мои мысли, мои встречи. То, чем мы с одноклассником занимались в укромных уголках школы. Мальчик, сидевший со мной на уроке математики. Девушка, подруга моей сестры, которая дразнила и соблазняла.

Поэтому, когда меня заставляли каяться, повторять слова молитв, быстро бормотавшихся, я всегда лишний раз добавлял «Радуйся, Мария» или «Отче наш». Так, на всякий случай.

Мои посещения храма стали реже и полностью прекратились, когда я переехал в Дели. Николас сказал, что находит мое католическое воспитание очаровательным – мне суждено было жить радостной жизнью, отягощенной чувством вины. Если бы не…

– Если бы не что?

Если бы мне не довелось полностью обратиться в новую веру.

И он добавил к этому нелепое:

– Иди сюда… позволь мне крестить тебя.

Я все еще улыбаюсь, когда вспоминаю об этом.

Церковь была тихой и пустой. Никто не видел, как я вошел в исповедальню. Она была меньше, чем та, которую я помнил, темной и замкнутой, отделенной от мира замысловатой филигранной перегородкой. Пахло влажным выветрившимся ладаном, сладко-горьким ароматом упрека. Прости меня, Отец, за то, что я согрешил.

Иногда, даже если я отстоял всю службу, катарсиса не наступало.

Когда я вышел из церкви, колокола смолкли, вечер погрузился в тишину. У подножия церкви, возле дверей, стояла юная девушка в облаке золотистых волос, в цветастой юбке и зеленом кардигане.

– Здрасьте, – она улыбнулась. Она была хорошенькой, младше двадцати, и несла в себе всю свежесть английского пейзажа. – Вы слышали, как звонили колокола?

Я покачал головой.

– Увы, нет.

– Ну ладно, – махнув мне рукой, она поднялась по лестнице, извилистой и узкой, и скрылась.

Часто поздно вечером, вместо того чтобы идти сразу домой, я бродил по Гудманс-Ярд, вдоль Манселл-стрит. Здесь дороги были у́же, оживленнее, не такими чистыми и блестящими. Я заходил в работавшее допоздна кафе, где два брата-ливанца, один тихий, другой разговорчивый, подавали кебабы, и садился за пластиковый столик, шатавшийся при каждом касании. Ярко-белый свет беззастенчиво освещал бутылки из-под кетчупа, грязные кафельные стены и стеклянные прилавки, захватанные пальцами. Но кебабы здесь были мягкими, теплыми и при каждом укусе сочились кремовым майонезом. Некоторые посетители, забрав свой заказ, останавливались поболтать. Тихий брат работал в дальнем углу, снимал мясо с вертящихся шампуров. Он был выше и стройнее другого, выглядывавшего из-за кусочков, блестевших в ряд, как фазы луны.

Как-то, забыв о кебабах, он взялся рассказывать всем желающим о ките.

– Я только приехал в Лондон, думал – ну и чего мне тут торчать? Небо серое, ноги мерзнут, денег нет… как они говорят, черные дни. Вон спросите хоть у брата.

Мне показалось, что брат молча кивнул в знак согласия.

– Ну вот, шел я вдоль реки и думал, что нечего мне тут торчать, и что же я вижу?

– Что? – хором откликнулись посетители.

– Что-то плавает в воде. И я думаю – что такое? А я-то уж всякое повидал. И знаете, что это было? – он поставил обе руки на прилавок. – Кит!

Все ахнули.

– Если вы думаете, что я шучу, то я вот вообще не шучу. Это был, мать его, кит. И я подумал, раз уж кит тут остался… то и я останусь.

Стены крошечного кафе затряслись от хохота. Махнув на посетителей рукой, ливанец принялся искусно и быстро заворачивать кебабы. Долька томата, кусочек лука, щедрая порция салата.

– А что стало с китом? – спросил я. – Он по-прежнему здесь?

Ливанец поднял руки в воздух.

– Подох, бедняжка. Но… Аль-Ха́мду ли-Лля́х… я-то по-прежнему здесь.

Я допил сладкий безалкогольный напиток, подождал, пока успокоятся пузырьки в горле.

– Салам! – закричал владелец кафе мне вслед.

Салам.

Я запомнил это все, потому что это напоминало пророчество.

Он, Кассандра наших дней, и я, единственный в целом мире, кто ему поверил.

Разве не этого мы все ищем? Знака, сигнала о грядущих событиях, указателя, маркера того, как жизнь развернется перед нами?

Пророчества – самое научное из сверхъестественных явлений, поскольку они, как и наука, приводят к единственному результату. Единственной правде. И все-таки…

И все-таки вселенная постоянно меняется, наполняясь бесконечными возможностями и бесконечными результатами. Сила пророчеств заключается в их самоисполнении. Это умышленное сужение времени, когда будущее, при всей своей бескрайности и изменчивости, стягивается до размеров двери, сквозь которую вы идете, все моменты сливаются в один, образуя коридор, линию на карте, указатель дальнейшего. Пророчество можно схватить и удерживать нашими собственными решениями, нашими собственными убеждениями, что они дадут определенность, что они могут сбыться.

Самая странная встреча, какая только могла случиться в Лондоне, произошла со мной, когда однажды я пошел выпить. Я был на Кингс-Кросс, шел из библиотеки, куда вернул книги за несколько часов до того, как они стали просроченными. Месть ноября за хорошую погоду прежних месяцев была чудовищна, я постоянно мок. Дожди шли такие же, как в моем родном городе, – холодные, непрерывные, тяжелые. В тот день было пасмурно, сгущались ранние, пусть и сухие сумерки. Мне было совершенно нечего делать.

«Выпьем?» – написал я Сантану, но он был с Ярой. «Завтра», – предложил он. «Конечно», – ответил я, но мне нужно было чем-то заняться сегодня.

Ева была занята, встречалась за ужином со своими японскими друзьями, так что я один отправился поискать какое-нибудь чистое, хорошо освещенное место. Что-то новенькое.

Я прошел мимо станции метро Кингс-Кросс, лаймово-зеленого магазина и решил повернуть в сторону от оживленной главной дороги, совсем немного не дойдя до забитого битком «Макдональдса». Вышел на Йор-Вэй, миновал кирпичное здание вокзала, арки которого были скрыты за строительными лесами. Лондон – город постоянных «улучшений», жертва неистового, непрестанного цикла сносов и реноваций. Все в нем постоянно обновляется. Все, кроме света. Свет, наполняющий Лондон, всегда стар.

Вскоре я понял, что, похоже, выбрал не самое подходящее направление.

Дорога была тихой; на пути мне попались «Нандос»[32] и «Премьер-Инн»[33], слева от меня выстроились припаркованные в ряд красные двухэтажные автобусы, внезапное резкое вторжение цвета. У небольшого мотеля я свернул вправо, потому что дорога, ведущая прямо, грозила свернуть в промышленный район. Вдоль тротуара простирался огороженный участок земли, на котором стояли руины недавно снесенного здания, а с другой стороны дороги мешали пройти строительные леса. Даже если под всем этим брезентом скрывался какой-нибудь бар, я его не увидел. Но там, где леса кончались, я заметил что-то напоминавшее паб. Вывеска гласила «Центральный вокзал». Маленькие выцветшие британские флаги развевались над двумя круглыми арками окон, а над дверью с надписью «Вход с другой стороны» висел древний кондиционер, какие я видел только в Индии.