Джанис Парьят – Морской конек (страница 19)

Самая отвратительная.

Благонамеренная, неуместная, едкая.

Я пытался прочесть ее в глазах Николаса, когда он был неосторожен, когда смотрел прямо на меня, но его черты были для меня загадкой – или, может быть, таили то, чего я не ожидал и не мог себе представить. Развлечение. Может быть, это было оно. Может, я его веселил. Как новая игрушка или милый питомец. Не это ли временами мелькало в его взгляде?

Но может быть, все эти вопросы всплыли уже потом. Тогда во мне говорила юность, ее легкость и беззаботность, радостная податливость. Он попросил меня остаться.

И я остался.

Ничего более интересного я придумать не могу.

Я не мог оживить эти слова за Николаса, не мог вырвать их из его сердца, но, помимо всего прочего, я остался в бунгало еще и потому, что здесь никогда не чувствовал себя непримечательным.

Однажды вечером – может быть, самым первым? – после душа в роскошном одиночестве, чего в общежитии не может случиться почти никогда, я вслед за Николасом вышел на веранду. Он сидел на диване, лампа в углу тускло горела, и пальма арека отбрасывала на пол зазубренные тени. Воздух был летним, но прохладным, наполненным ароматом, который я не мог уловить – насыщенным и острым.

– Ты куришь? – он протянул мне что-то твердое, темно-зеленый комок.

Друг Малини, заезжавший в город несколько дней назад, оставил немного гашиша из Маланы. Очень жалел. Но он летел в Швейцарию и не мог рисковать, полагаясь на чужую халатность. Или свою способность провезти гашиш, спрятав – ну, сам знаешь где.

– Вы имеете в виду, в своей… – я не мог скрыть тревогу. – В своей, ну… – это слово я мог произнести лишь в разговоре с друзьями, ровесниками. Николас был старше по меньшей мере на десять лет, а то и больше. – В заднице?

– Можно и так. Хотя обычно люди вынимают из ручки картридж и вставляют туда косяк.

Хорошо, что веранда освещалась слабо, и он не заметил, как я покраснел.

– А это, – он указал на коробку на столе, – тоже можешь разделить со мной.

Она была открыта – источник таинственного запаха, распространявшегося в комнате. Друг Малини подарил Николасу ассорти сыров. Твердых, зрелых, прибывших из Европы. «Пьаве», «Гауда», «Сбринц», «Конте» – этих названий я даже не мог выговорить. Толстые бледно- или соломенно-желтые куски, каждый из которых пах незнакомо.

– Угощайся своими любимыми, – щедро предложил Николас.

– Я… не знаю, какие любимые, – в замешательстве пробормотал я, – я ничего из этого не пробовал.

Его это, судя по всему, не смутило.

– Тогда давай выясним, – и он стал резать сыр перочинным ножом, в качестве доски используя журнал «Тайм» (интересно, что подумала бы Деви?).

Золотой «Пьяве» чуть покалывал язык, его острота наполнила мои ноздри и рот, а «Сбринц» сопротивлялся, его твердое тело легко рассыпалось на крошки. Самый зрелый сыр в Европе, сказал Николас, и я тут же ощутил его зрелость, едкую и тяжелую, на языке. Бледно-сливочный «Конте» чуть отдавал орехами и цветами, как весеннее пастбище. Прежде чем открыть остальные, Николас задумался, потом сказал, что к этому нужно вино. Он вышел и вскоре вернулся с бокалами и бутылкой. Он привез вино в Индию, и до сих пор ему не представилось случая открыть бутылку.

– Но сегодня мы выпьем красного, – пробка выскользнула с легким хлопком, он поднес ее к носу. – Ахх… великолепно.

Вино было из виноградника на севере Италии, темное, рубиновое «Неббиоло».

– Это название, – сказал он, крутя бокал в руке, – происходит от итальянского слова nebbia, означающего туман. В октябре, во время урожая, сильный туман опускается на эту область… итальянцы говорят, что земля плачет, не желая отдавать свой прекрасный виноград.

Я сделал глоток и ахнул.

– А может быть, оно так зовется потому, что приводит к сильному похмелью.

Даже для человека, привычного к «Бинни Скотт», «Неббиоло» было очень крепким.

Несколько следующих дней мы пировали, то с вином, то без вина. Мы сочетали сыры со всем, что находили в кухне – чаппати[27], свежим манго, личи, лаймовым вареньем – и жили, как выразился Николас, безо всякой чечевицы.

Однажды вечером мы вышли во двор.

Был прекрасный вечер, свежий, ясный, почти полнолуние, и рядом со мной – я все еще не мог в это поверить – Николас. Его движения были, как всегда, тихими и плавными. Мы обошли лужайку, то входя в круг лунного света, то выходя из него. Один раз, два, и еще, и еще, пока я не сбился со счета. В следующие месяцы это стало нашим ритуалом. Рано вечером, поздно ночью, на рассвете мы гуляли – иногда молча. Один и тот же маршрут, размеченный невидимыми указателями. Каждый предмет занят тем, что пишет свою историю. Река среди песка, папоротник среди угля, камень у скалы, наши следы на земле или снегу. Печати символов, более или менее стойкие, карта наших перемещений во времени.

Весь мир вокруг нас – памятные листки и подписи.

Ночь становилась глубже, мир терял края. Деревья вокруг нас были уже не деревьями, они становились формами, лишенными имен, взмывали в небо во внезапном освобождении. Замысловатые загадки. Вот что дарит тьма – избавляет от ноши того, чем мы обычно являемся.

В темноте я видел лучше, чем когда-либо при свете.

Где-то на востоке, над горизонтом, вспыхнул бледно-оранжевый свет далекого, неспящего города. Здесь мы были вдали от него, вселенная расширялась, отдавала себя нам и только нам. Мы могли быть ее последними жителями. Так я себя ощущал, бродя рядом с ним по саду, и воздух кружился в пространстве между нами. Это могло быть только сейчас, это могло быть только здесь, это могло быть только с ним.

Почти абсолютное счастье.

Мы сели на плетеные стулья, промокшие от росы, он откинулся назад, посмотрел на луну, висевшую высоко в небе, почти скрытую за ребристыми облаками. Николас. Я повторял его имя про себя и думал, когда – будет ли это когда-то? – осмелюсь произнести его вслух. Ни. Ко. Лас.

Я тоже чуть откинулся на стуле, тут же ставшем неустойчивым. Серебристая темнота и бахрома деревьев покачнулись. Перед прогулкой мы выпили немного вина, и теперь оно улеглось где-то между моими глазами, шумело в ушах. Глубокие раны, которые оставил во мне Ленни, наполнились дымом и грустью – той грустью, что, я знал, никогда не уйдет.

Все, что не мы, смотрит в ответ на все, что мы есть.

Видимо, я пробормотал эти слова вслух, потому что Николас спросил, люблю ли я Одена.

– Не я. Ленни. Ленни любил его стихи…

Не знаю, воздух ли стал тяжелее, когда прозвучало его имя, или мое сердце.

– Кто такой Ленни?

– Он – был моим другом… он погиб.

Николас молчал, смотрел на меня через стол.

Были сложности…

Он внимательно выслушал мою урезанную, официальную версию – Ленни был «нездоров», что-то пошло не так с дозировкой лекарства, – а потом наклонился ближе, положил на мою руку ладонь, теплую, живую.

– Кавафис говорит… hetani sintomos o oraios bios… Пойдем, – тихо добавил он, – пора в дом.

Он поднялся, я вслед за ним. Сад погрузился в глубокий сумрак, лужайка стала темным бассейном, луна скрылась за облаками и исчезла. Прежде чем мы добрались до бунгало, я остановился и повернулся к нему.

– Что это значит? – мой голос тонул во тьме, я с трудом осмелился на него смотреть. Он наклонился ближе – я чувствовал его дыхание, полное тумана, морских водорослей, чего-то сладкого – и обнял меня.

– Прекрасная жизнь коротка.

В другие ночи, долгие и беспокойные, я лежал без сна в комнате, где не было ни часов, ни календаря, и смотрел в темноту. Ко мне возвращалось ощущение, что я расколот на миллион частей. Что дыхание застряло у меня в горле.

Вот почему я поднялся на башню.

Потому что мне казалось, будто наверху я смогу дышать.

Я прислушивался к звукам жизни. На рассвете погружался в прерывистый сон без сновидений. Иногда ощущение разбитости отступало, но тупая боль, бегущая по моему телу, по ребрам, между ними, меняющая свое направление, когда я менял положение, не уходила. Я начал понимать, что она останется со мной навсегда. Смерть. Потеря.

Пустые места во мне наполнились эмоциями странной формы, не совсем подходившими, давившими на нервы и друг на друга. Разрушавшими плоть и кости.

Иногда я сидел у аквариума. Смотрел, как он горит скрытым светом. Его собственный мир, окруженный стеклом, сиял, как сине-зеленый драгоценный камень. Я смотрел, как рыбы порхают в воде. Как морские коньки медленно плывут между листьями.

Расскажите мне, откуда вы. Как вы это пережили.

Они смотрели на меня глазами, похожими на капли древнего дождя, отражавшие море и все, что несли его волны.

Однажды вместо того, чтобы пойти к себе, в комнату для гостей, я направился к задней части бунгало. Николас оставил дверь открытой. Он лежал в постели, его одежда висела на стуле. Свет лился в окно, падая на его белую, как пена, кожу. Я стоял у двери, порог поднимался у меня под ногами. Он проснулся и смотрел. Потом поднял руку и пригласил меня войти.

Я молча подошел к нему, пол под моими босыми ногами казался ледяным. Было не холодно, но я дрожал, и во рту пересохло, как будто я пробежал много миль. Он отодвинулся в сторону, я забрался на кровать и лег на то место, которое он освободил для меня. Нас разделяло не больше дюйма, и все же мне казалось, между нами самый широкий каньон – я не мог дотянуться до него рукой. Наверное, он не ожидал, что я лягу рядом. Думал, я останусь стоять. Неподвижный. Не в силах ориентироваться.