Джанис Парьят – Морской конек (страница 18)
Он позвал Деви, и в гостиную вплыла женщина в кафтане и шароварах в цветок, свободных и удобных. У нее был авторитетный вид, дававший понять, что она проработала здесь много лет.
– Да, сахиб[25].
Кажется, это ее голос я слышал вечером, когда меня принесли в дом. Я подумал, что, наверное, ее руки мыли меня и переодевали.
– Не могла бы ты принести нам чаю, Деви? Сюда, – он указал на сад, плетеные стулья под зонтом. Она кивнула и исчезла. После чая, решил я, переоденусь и уйду.
Что я могу рассказать об этом утре?
Ни одно описание, на которое я способен, не оправдает ожиданий. Я даже не помню, замечал ли я солнце, небо, бриз. Только Николаса в сиянии солнечных лучей. Я видел его так ясно. Каждую вену на его руках, его шею, каждую колючку его щетины, линию роста волос. Изгиб его губ, подошвы его обнаженных ступней на подстриженной траве.
Кажется, было солнечно, потому что в какой-то момент он прикрыл глаза рукой.
Таращился ли я на него? Конечно. Может быть, ему было неловко. Я был до смерти смущен. Я огляделся, пытаясь сделать вид, что лужайка представляет не меньший интерес. В углу садовник сворачивал шланг, у ворот дремал сторож. Интересно, подумал я, кто вчера пришел нам на помощь?
Какое странное это, должно быть, было зрелище – взъерошенный незнакомец, которого тащит на руках сахиб. Но, наверное, не страннее, чем сейчас, когда я сидел здесь в пижаме не по размеру, с чашкой в руке, грыз печенье. Я очень остро это осознавал.
Странную, резкую нереальность. Аномалию своего присутствия. Пространство между мирами, разделенное лесом.
Чай, который я нервно заглатывал, обжигал мне рот. Я старался не морщиться.
– Спасибо, – сказал я, – за одежду… Не знаю, где моя.
– Деви ее постирала… но боюсь, твоя футболка порвалась.
– Ой.
– Можешь взять мою, если хочешь, – он посмотрел на меня, и мои щеки вспыхнули. – Ту, что на тебе.
Я вежливо отказался; это было мило с его стороны, но я не мог.
– Почему? Она тебе не нравится?
Нравилась, конечно же, нравилась. Уголки его губ приподнялись.
– Тогда заметано.
Он проявлял доброту? Или решил, что его вещи теперь испорчены, осквернены?
– К тому же, – добавил он, – на тебе она смотрится гораздо лучше.
Я отхлебнул еще чая, вновь обжег язык.
– Ну а теперь, – он указал на мой стул, – надо заняться делами поважнее.
– Да, – я опустил взгляд, увидел сочную траву и его ступни – идеальной формы, нежно-розовые, как морские раковины, в прожилках вен.
– Начнем с твоего имени.
Я поднял глаза, увидел, что он улыбается – и рассмеялся. Я поверить не мог, что до сих пор ему не представился.
– Неемия, но все называют меня Нем.
– А я…
– Николас, я знаю, – это звучало слишком дерзко, и я поспешно добавил: – ну то есть, я вас видел. Я был на вашей лекции в институте. Она была очень хорошей, ваша лекция.
– Рад, что тебе понравилось, Неемия. – Он посмотрел вдаль, его внимание вдруг привлекло что-то скрытое от меня. За то время, что мы были вместе, это случалось часто: он неожиданно, необъяснимо оказывался в другом месте. Странная привычка, раздражающая, милая, и в конце концов я научился не обращать на нее внимания, но тогда не знал, говорить мне или молчать. Садовник ушел, и сторожа поблизости тоже не было видно. В саду остались только мы.
Ближе к полудню становилось слишком жарко – я подумал, что он захочет уйти в дом, и тогда мне придется идти к себе. Откуда-то доносились крики ворон, приглушенный гудок проезжавшей машины. Здесь было тихо, так тихо, как, мне казалось, не может быть в Дели.
– Вы здесь первый раз? – спросил я. – В Индии? – я тут же пожалел о своем вопросе, не сомневаясь, что его задавали все, кого Николас встречал.
– Почему? – в его голосе не было ни раздражения, ни нетерпения, только любопытство.
– Потому что… вы не местный. Ну, во всяком случае, мне так кажется…
В тени его глаза казались темнее, цвета вечернего тумана.
– Где бы я ни находился, мне всегда кажется, что раньше я там уже бывал… Не потому ли меня вновь сюда тянет? Почему именно этот город, а не другой? Почему горы? Или море? Тоска по дому, знакомому месту объяснима… Но почему мы тоскуем по местам, где никогда не были? Потому что каким-то образом успели там побывать, и они нас не отпускают.
Я посмотрел на него с затаенной болью, вспомнив карту на стене Ленни.
– Вот почему, – спросил я тихо, – вы купили здесь дом?
Он рассмеялся и поставил чашку на стол.
– Господи, нет! – Это был дом семьи его подруги. – Малини, – он произнес ее имя тихо, словно говорил сам с собой. Он учился с ней в Лондоне. Теперь она жила во Флоренции, работала над диссертацией, а ее родители и брат на год уехали в Штаты.
– Она попросила меня присмотреть за домом… раз уж я все равно тут веду исследования для докторской, – он обвел взглядом просторную лужайку, ошарашивающий простор неба, терпеливо нависшие над землей деревья. – Но не думаю, что я отсюда уеду.
Малини. Они были от нее. Письма на столе.
Конечно, никто не пустил бы в дом незнакомого человека. Никто не позволил бы ему войти в свое личное пространство.
Я поставил чашку на стол и сказал, что мне пора.
– И куда ты пойдешь, Неемия?
Я ответил, решив, что он уже забыл.
– Ты ведь сказал, у вас каникулы.
– Да.
– Значит, ты будешь там один?
Вообще, объяснил я, мой сосед по комнате еще не уехал домой.
– Но мы с ним были на вечеринке, и он еще не вернулся…
– Значит, ему приятнее быть где-то еще, чем в студенческом общежитии.
Я признал, что так и есть, и он добавил:
– Как и тебе.
Что он имел в виду?
Он улыбнулся – редкой, драгоценной улыбкой, полной невыразимой доброты.
– Мне кажется, мы всегда оказываемся там, куда нас тянет.
Буду честен.
Мои первые дни в бунгало были совсем не тем райским наслаждением, какое вы можете себе представить. Скорее они были полны недоумения (и сыра, но об этом чуть позже).
Сначала я просто не мог поверить, что я здесь. И я изо всех сил пытался понять мотивы Николаса. Он просто был добр? Вот чем это было – простой, ничем не замутненной добротой? Нет. Потому что это было окрашено особенной заботой. Тем, что Левинас[26] называл отношением лицом к лицу,
Я вспоминал руки Николаса, уносившие меня прочь от башни, тащившие меня через лес, укладывавшие в кровать. Встреча лицом к лицу внушила ему чувство ответственности за меня.
Может быть, на него повлияло простое желание чьего-то общества. Однако вариантов у него, вне всякого сомнения, было много. От сложных до льстивых, от остроумных до эрудированных. Почему же он предпочел – ведь он не выбирал – меня? Не потому же, что я был брошен на его пути, я, раненое, нуждавшееся в помощи существо, и у него не было выбора?
Еще хуже, если он понял, что со мной что-то не так. Что я эмоционально нестабилен, способен причинить себе вред. Он так и не спросил, зачем я пошел в лес, поднялся на башню. Это могло означать лишь то, что он сделал свои выводы. И все вело лишь к одному вердикту.
Это была жалость.