Джакомо Казанова – Моя последняя любовь. Философия искушения (страница 98)

Занавес упадет, и меня мало беспокоит, что пьеса может провалиться. Да и кто возьмет на себя труд освистать ее? Разве лишь те, кто стоит меньше своей репутации. Я же хочу рассказать моим слушателям последнюю сцену первого акта – она отнюдь не самая скучная. Однажды, выходя из Грин-Парка, я узнал от Гудара, как поживают мои мошенницы. Шарпийон чувствовала себя преотлично и веселилась без удержу.

– Уж не я ли послужил причиной ее веселья?

– Совсем нет. Про вас стараются не вспоминать. Я раз двадцать хотел завести разговор по вашему поводу, но они молчат как рыбы.

Мы вошли не помню уж в какое общественное место, и я сразу же обратил внимание на одну блиставшую бриллиантами особу, выделявшуюся еще и поразительной красотой.

– Это знаменитая актриса мисс Фишер, – объяснил Гудар, – она ждет своего любовника герцога, который повезет ее на бал. Сейчас на ней бриллиантов не меньше, чем на сто тысяч экю, но если вы пожелаете, то сможете обладать ею за каких-нибудь пять гиней.

Я тут же подошел к красавице и обратился к ней с комплиментом: неизменным «I love you» – единственными пристойными английскими словами, которые могла удержать моя память. Она рассмеялась мне прямо в лицо и принялась трещать как настоящая сорока. Вылетавшие из ее рта свистящие звуки могли кого угодно довести до обморока. В моем организме слух столь же чувствителен, что и осязание, и мисс Фишер произвела на мое пятое чувство решительно неблагоприятное впечатление. Хозяин рассказал мне, что эта знаменитая мисс съела бутерброд с маслом и стофунтовой банкнотой и что кавалер Стайхенс, шурин г-на Питта, зажигал для нее бокал пунша таким же билетом. На мой взгляд, нет ничего глупее подобного бахвальства. В том же доме я встретил мисс Кеннеди, бывшую любовницу секретаря венецианского посольства Берланди. Эта дама напилась в мою честь, и одному только Богу известно, каких безумств мне пришлось насмотреться. К несчастью, ни на минуту не покидавший меня образ Шарпийон делал меня бесчувственным ко всем выставлявшимся напоказ прелестям. Читатель, может быть, помнит, что я познакомился с моими бестиями у Мэлингэма. И вот однажды этот Мэлингэм пригласил меня к себе на званый обед.

Я спросил, кто будет, и были перечислены лишь незнакомые мне имена. Я обещал быть и, придя в назначенный час, застал двух молодых фламандок, отменно красивых. Правда, муж одной был здесь же. Другая позволяла ухаживать за собой некоему юноше, которого она называла кузеном. Были и другие дамы, выказывавшие остроумие и лучшие манеры, однако уступавшие тем двум по части внешних достоинств. В ту минуту, когда мы усаживались за стол, объявили еще об одной гостье. Ею оказалась Шарпийон.

Конечно, произойди все одним мгновением раньше, я сумел бы ускользнуть. Но я уже вел под руку одну из фламандок, и не было иного выхода, как остаться. За столом, обращаясь ко мне, фламандка сказала, что, к сожалению, покидает Англию, так и не осмотрев Ричмондский парк. Вежливость требовала, чтобы я предложил свезти ее туда вместе с мужем. Остальное общество изъявило желание присоединиться к нам.

– Вас восемь, – вставила Шарпийон, – значит, я буду девятой.

– Было бы невежливо отказать вам, мадемуазель, но в мой экипаж не поместится более восьми персон, и поэтому мне придется ехать верхом.

– Это совершенно необязательно, – возразила бесстыдница, – я возьму малютку Эмили (дочку Мэлингэма) к себе на колени.

В Ричмонде Шарпийон отозвала меня в сторону и сказала, что отомстит за полученное оскорбление.

– О каком оскорблении вы говорите?

– О вчерашнем, за обедом. Почему вы исключили меня из числа приглашенных?

– Потому что вы обманщица, интриганка и последняя потаскуха.

Вместо того чтобы рассердиться, она расхохоталась.

– Вы смеетесь? Могу напомнить имена тех, кто пользовался вами: лорд Гровенор, лорд Хилл, все, без единого исключения, атташе португальского посольства, Моросини и его венецианцы.

– Достаточно, я не желаю вас слушать.

– А я буду продолжать!

– На вас обращают внимание.

– Именно поэтому я и говорю. Вы не только уличная девка, но еще и мошенница. Где мои векселя?

– Не беспокойтесь, я возвращу их.

Ее уверения нимало меня не утихомирили, и когда за столом она села рядом со мной, я снова возобновил ту же материю. Шарпийон же с нежностью обратилась ко мне, нарочито выставляя это напоказ, чтобы никто из присутствовавших не мог усомниться в моем положении названного любовника, а вернее поставщика денег. И я снова оказался в роли бедного простака, которого обирают и тут же мочатся ему на голову.

После обеда она последовала за мной в сад, и столь успешно, что мы забрели в парк, который, по ее словам, она прекрасно знала. Тем не менее мы оказались в лабиринте, откуда я никак не мог выбраться, хотя уже наступали сумерки.

– Я не в силах сделать ни шагу более. Прошу вас, сударь, посидим здесь хоть немного.

– Не надейтесь снова поймать меня.

– Да кто об этом думает? Я хочу только отдохнуть, если вы позволите.

– Сделайте милость. Но сам я пойду искать выход.

С этими словами я пошел прочь. Однако, проблуждав в разных направлениях, я неизменно оказывался в одном и том же месте – как раз там, где сидела она. Уставший от бегания по лабиринту, я бросился наземь, но именно этого-то она и ожидала и тоже улеглась в самой соблазнительной позе. Несмотря на то что я находился на некотором расстоянии от нее, тем не менее мог видеть все ее скрытые прелести. В конце концов, проклиная самого себя, я поднялся и приблизился к ней.

– Послушайте, забудем обиды и поговорим откровенно. Ведь я люблю вас.

– Прекрасно – откровенность лучше всего. Пора уже кончать эту комедию.

– Я не обманываю вас и готов доказать.

Здесь она протянула свою изящную ручку для похотливых прикосновений.

– Если вы захотите, вашими будут не только векселя, но и все, чем я обладаю.

– Как, здесь, на открытом месте, где нас в любую минуту могут увидеть?

– Уже почти ночь. Уступите мне, умоляю вас!

Мною овладело лихорадочное возбуждение. Я с яростью бросился на нее, но она проворно увернулась и обратилась в бегство. Однако же, подобно сатиру, преследующему нимфу, я в мгновение ока схватил ее обеими руками и повалил на траву.

– Это подло, я буду сопротивляться, и живой вы меня не получите.

Ее слова окончательно лишили меня рассудка, и, вытащив кинжал, я приставил его к ее груди и сказал:

– Если вы не уступите моим желаниям, можете считать себя мертвой.

– В таком случае, сударь, делайте что угодно. Но имейте в виду: как только вы удовлетворите свои животные поползновения, я не сдвинусь с этого места, меня будут искать, и я не стану молчать о вашем зверском обращении.

Еще до того как она кончила, рассудок возвратился ко мне. Не говоря ни слова, я вложил оружие в ножны и поспешно удалился. Поверят ли мне? Шарпийон шла следом, помогая отыскать дорогу, а потом, как ни в чем не бывало, взяла меня под руку. Когда мы присоединились к обществу, меня тут же спросили, не болен ли я. Зато на лице Шарпийон не отражалось ни малейшего смятения. По возвращении в Лондон я написал ее матери такую записку:

«Мадам, незамедлительно возвратите мои векселя, иначе я предприму весьма неприятные для вас действия».

Она ответила:

«Я удивлена, сударь, что вы обращаетесь ко мне по поводу векселей, которые сами же передали моей дочери. Она поручила мне сообщить, что возвратит их сразу, как только к вам вернется благоразумие, и с одним непременным условием – никогда не забывать о том уважении, с которым вы обязаны относиться к ней».

Читая это письмо, я чувствовал, как к лицу моему приливает кровь. «Черт возьми, – подумал я, – их нужно научить, как полагается разговаривать с благородным человеком».

Вооружившись карманными пистолетами и приготовив свою трость, коей намеревался погладить обеих дам, а заодно и проломить головы тем мошенникам, которые, находясь подле них, вздумали бы помешать мне, я приблизился к этому вертепу и уже собирался войти, когда приметил парикмахера, который каждый вечер являлся причесывать мадемуазель. Желая произвести сию экзекуцию без посторонних свидетелей, решил я подождать ухода сего куафера. Прошло не менее получаса, он все не выходил. Зато, к великому моему удовольствию, удалились Ростэн и Гумон, оставив за собой незапертую дверь. Я проскользнул внутрь, поднялся к комнате Шарпийон и, войдя, увидел на канапе зверя с двумя спинами, как сказал Шекспир. Нижней частью оного зверя была Шарпийон, а верхней – тот самый парикмахер. При моем появлении зверь разделился надвое, и верхняя половина исчезла, словно тень волшебного фонаря, получив, однако, добрый удар палкой поперек спины. Другая же, сидя на корточках, издавала жалобные крики. В ту же минуту появились тетки, мать, слуги, и все они окружили девицу, которая сразу умолкла. На меня посыпались оскорбления и угрозы. Гнев все больше и больше овладевал мною, и я ответил, что, конечно, уйду, но только прежде воздам должное всем обманывавшим меня мошенникам. С этими словами я вынул пистолеты. Женщины сразу бросились на колени, и этот акт покорности придал моей ярости другое направление: вместо того чтобы ломать руки и ноги подлым бабам, я набросился на их обстановку. Зеркала, фарфор, мебель – все со звоном и грохотом разлеталось под моими ударами. Я высадил окно и сломал свою трость, после чего принялся кидать на улицу стулья. Когда в комнате осталось одно лишь злосчастное канапе, я, обессиленный, опустился на него рядом с Шарпийон, которая была без чувств. Впрочем, она могла и притворяться. Тут явился стражник, чтобы узнать о причине шума, я сунул ему три экю, и это послужило достаточным объяснением. Когда он ушел, я возвратился на канапе и потребовал у старухи векселя.