Джакомо Казанова – Моя последняя любовь. Философия искушения (страница 97)

– Подлая тварь!

– Вы, верно, сошли с ума!

– Да ведь вы чуть не задушили меня – я уже посинел.

– Если мои ласки неприятны вам, никто вас не держит.

– Будьте уверены, я не дам больше водить себя за нос.

– Что за странный человек! То жалуется на мою холодность, то недоволен чрезмерной страстью.

– Благодарю за такую страсть, вы едва не удавили меня. Так я буду обладать вами или нет?

– Я ваша.

– Но не вздумайте прикасаться к моей шее.

– Странная любовь. Ладно, идите сюда, только не будьте зверем.

Я возобновляю свои ласки, и она самозабвенно отвечает мне. Ее руки вынуждают меня два или три раза принести возлияние Эросу, которое я предпочел бы совершить иным образом. Наконец мне кажется, что я у цели, но проклятая рука схватывает меня за самое чувствительное место, и с криком боли, почитая себя искалеченным, я выскакиваю из постели.

– Вас надо бить кнутом!

– А вы просто невежа! Обманываете меня самым отвратительным образом. Все ваши претензии сплошное надувательство. Убирайтесь отсюда, жалкий петух!

И вправду, презрение ее было вполне заслуженным, ибо я должен был тут же изничтожить эту тварь. Конечно, любезный читатель, я выгляжу смешным. Но позволю лишь один вопрос: были ли вы влюблены? Неужели вас никогда не снедало непреодолимое желание обладать какой-нибудь женщиной? Ведь в моем положении вы поступили бы точно так же, то есть снова улеглись бы рядом с нею и стали просить прощения. Итак, она преуспела настолько, что я, опустошенный, заснул на ее груди, она же так и осталась нетронутой. Наутро, когда я пробудился, она еще спала. Мне пришло в голову удостовериться, не были ли ее возражения обманом: я осторожно приподнял одеяло и собственными глазами убедился, что она солгала мне. Тогда я решил воспользоваться ее сном, дабы покончить с этой комедией. Однако она, внезапно проснувшись, с остервенением вскочила на кровати, осыпая меня упреками в «злоупотреблении ее доверчивостью». Я хотел успокоить ее, но она продолжала извергать оскорбления. Я говорил, что готов ждать ее доброго согласия, она же только распалялась все больше и больше. Я отвечал на это самым нежным тоном и хотел было поцеловать ее, но получил в ответ пощечину, силе которой позавидовал бы любой грузчик. Это было уже слишком, я поднялся и ударил ее ногой в живот. С воплями она соскочила на пол, и я швырнул ей в лицо платье, тут же получив по носу своими собственными панталонами. Тогда, схватив со столика игольную подушечку, я использовал ее в качестве оборонительного снаряда: подушечка настигла Шарпийон, и она завопила, что я проломил ей нос. И вправду, кровь текла ручьями. Я протягиваю стакан с водой, она яростно отталкивает его, и все содержимое выливается мне на рубашку. В эту минуту появляется владелец дома и, изъясняясь по-английски, набрасывается на меня. Не разбирая ни слова, я отвечаю ему на итальянском, конечно совершенно для него невразумительном.

Поскольку этот тип пригрозил мне кулаком, я встал в оборонительную позу, но, к счастью, появились другие люди, и мужчины, и женщины. Мы с Шарпийон были еще в одних рубашках, так как в приключившемся беспорядке было нелегко найти одежду. Несколько поостыв, мы занялись туалетом, и вскоре она торопливо убежала, оставив меня посреди всей этой толпы, заполнившей комнаты и даже лестницу. Происшествие жестоко потрясло меня. Я ненавидел себя самого, и, если бы под рукой оказалось оружие, я кончил бы счеты с жизнью. Я заперся и двадцать четыре часа не желал никого видеть. Первым ко мне проник Гудар.

– Я хочу дать вам дружеский совет.

– Убирайтесь к черту!

– У Шарпийон сильно раздуло нос…

– Тем лучше, надо было раскроить ей и голову.

– Дайте же мне сказать. Тут не до шуток. Вам следует возвратить ее вещи и постараться замять все дело. Эти женщины удовлетворятся какой-нибудь сотней гиней.

– Хотел бы я знать, почтеннейший Гудар, с каким лицом они будут теперь брать у меня деньги!

– А что вас смущает?

– Значит, вам неизвестно, что произошло?

– Я знаю все: она вас надула, и вы поколотили ее. Но здесь страна, где штраф платят отнюдь не потерпевшие. Кроме того, вы обязались отсчитать матери сто гиней после первой же ночи, проведенной с ее дочерью.

– Значит, и вы смеетесь надо мной, называя это ночью любви? Впрочем, отправляйтесь к мадам Огспурхор и передайте, что, если она согласна принять эти деньги, я готов сам принести ей.

– Мне поручено уведомить вас, что вы можете явиться к этим дамам и будете приняты наилучшим образом.

– Превосходно, я иду с вами.

Терпение мое было на исходе, и по дороге я мысленно репетировал, что я скажу о случившейся ночной сцене. Однако же при виде Шарпийон решимость оставила меня. Лицо у нее страшно распухло и, по словам матери, жар не спадает уже сутки, но кротость ее ангела такова, что она не испытывает ко мне неприязни и даже раскаивается в причиненных огорчениях. Было бы глупо обращаться к этой несчастной с новыми оскорблениями, но рассудок должен был заставить меня покинуть сей дом. Тем не менее я остался. Почему? Не постигаю даже сегодня. Впрочем, ведь теперь мне семьдесят лет.

Через три недели к Шарпийон возвратилась прежняя красота, и я был у ее ног, воркуя, как старый голубь. Конечно, она принимала меня лучше, чем прежде. Мне казалось даже, будто она счастлива только рядом со мной, и я полагал, что на сей раз уже окончательно завоевал ее. Вспоминаю, как после долгих настояний увенчать мою любовь, она ответила запиской, что решила отдаться мне. Вне себя от радости, я не мог придумать, какими бы подарками встретить ее, и решил, наконец, возвратить векселя на шесть тысяч дукатов, которые Доламэ выманил у меня с помощью мадам Огспурхор.

После первых приветствий я достал из портфеля эти бумаги и сказал, что намереваюсь сделать на них отметку «уплачено» и отдать прямо в ее прекрасные ручки. Она восхитилась щедростью дара, а старая Огспурхор сделала вид, будто плачет от умиления. Весь вечер мы оставались лучшими друзьями. Наконец подошел решительный час, и вот я опять словно молитву повторяю свои мольбы. Я вижу, что Шарпийон делается рассеянной, словно ее мысли заняты чем-то другим.

Она опускает глаза, отворачивается и, в конце концов, говорит, что нет никакой возможности ублаготворить меня сегодня ночью. В минуту сей классической тирады я стоял перед ней на коленях.

Поднявшись, я взял плащ и шпагу и с холодным видом направился к двери, не издав ни единого звука. Подобно Беренике, и не менее жалобным тоном она произнесла:

– Неужели! Несмотря на нашу любовь, вы уходите?

– Как видите.

Тогда, оставив сентиментальный тон, она с легкомысленным видом сказала:

– Значит, вы не хотите остаться ночевать у меня?

– Нет.

– А завтра мы увидимся?

– Возможно. Прощайте.

На следующее утро, еще до восьми часов, докладывают о приезде Шарпийон. Я говорю своему негру:

– Запрещаю тебе впускать сюда эту даму.

– И вправду? – раздается мелодичный голос. Я приоткрыл полог – это была она.

– Раз вы пренебрегаете мною, сударь, я не буду утомлять вас своей любовью. Тем более, приехала я по делу.

– Что касается дел, то соблаговолите, мадемуазель, начать с возврата векселей.

– У меня нет их с собой, сударь. Именно о них я и собиралась говорить. Почему все-таки вы требуете возвращения?

– Почему! Почему! Это действительно смешно, мадемуазель.

Ее «почему» повергло меня в неописуемый гнев, оно прорвало плотину, которая удерживала душившую меня желчь. Последовал ужасный взрыв, столь необходимый моему организму. Она выдержала его, даже не моргнув, и, когда, утомленный вспышкой, я не смог удержать слез, заговорила:

– Увы! Несправедливый человек, разве вы не понимаете, что мое поведение объясняется клятвой?

– Клятвой? Чьей клятвой?

– Моей. Я поклялась матушке на Евангелии, что никогда ни один мужчина не будет обладать мною в ее доме. Если я сегодня пришла к вам, то лишь для того, чтобы дать вам последнее доказательство моей любви и остаться здесь так долго, как вы пожелаете.

Не подумайте, любезный читатель, что это предложение рассеяло мой гнев. Переход от любви к презрению куда более скор, нежели от презрения к любви. Шарпийон прекрасно знала, что самолюбие не позволит мне в эту минуту овладеть ею. Лишь значительно позднее я постиг всю изощренность ее игры. Нет ничего более тонкого, чем инстинкт кокетки: она действует решительно и умело в таких обстоятельствах, где самый проницательный мужчина колеблется, и поэтому она достигает своей цели, пока другая на ее месте все еще раздумывала бы о том, к каким средствам лучше всего прибегнуть.

Наконец, после визита, продолжавшегося восемь часов, маленькое чудовище избавило меня от своего присутствия. Не обращая внимания на мое состояние, она с аппетитом ела за моим столом, и я был вынужден распорядиться, чтобы поставили отдельный куверт, так как мне было противно видеть перед собой это ненавистное лицо. Ее ничто не смущало – ни презрение, ни унижения. Она ушла, окончательно развеселившись, и сказала, что непременно еще придет ко мне. Я ничего не слышал о ней в течение нескольких дней, и мне уже показалось, что эта девка сделалась для меня совершенно безразлична. Вот так в Лондоне, в середине моего жизненного пути, как говорил старик Данте, любовь самым беззастенчивым образом подшутила надо мной. Мне было тридцать восемь лет, и я приближался к концу первого акта трагикомедии, которую мы разыгрываем в этом мире. Отъезд из Венеции в 1783 году явился завершением второго. Что касается третьего, наименее приятного, он окончится, без сомнения, здесь, в Дуксе, где я занят сейчас писанием этих мемуаров.