Дж. Солсбери – Мой испорченный рай (страница 9)

Мы смотрим, пока солнце не садится и не становится слишком темно, чтобы видеть. Некоторые из серферов выходят на берег, но другие остаются, и я улавливаю их мимолетные проблески на фоне белоснежной пены от разбивающихся волн.

Иисус идет к нам из воды. Встряхивает мокрыми волосами, словно на съемках рекламы шампуня, и с широкой улыбкой поднимает подбородок, приближаясь к нам.

— Вы голодны? — спрашивает он, слегка запыхавшись.

— Умираю с голоду. — Куинн вскакивает на ноги. — Какого черта ты мне вообще дал? Я спала как убитая, а теперь могу съесть целую корову в одиночку.

Парень запрокидывает голову назад, смеясь.

— Что случилось, жительница материка? Не можешь справиться с островной дурью?

Она упирает руки в свои обтянутые бикини бедра, привлекая его взгляд.

— Я могу справиться с этим. После сна и еды.

Парень усмехается, глядя на нее.

— Я поставлю доску, и пойдем, перекусим. — Не дожидаясь ответа, он направляется обратно в дом братства, его шорты для плавания висят очень низко на узких бедрах.

— Ты не можешь сказать «нет», — мурлычет подруга. Затем встряхивает свой сарафан и надевает его через голову.

— И не собиралась. Я голодна. — Я мысленно пересчитываю, сколько денег потратила сегодня, за вычетом аренды машины, и определяю, что у меня есть бюджет на ужин в десять долларов. Будем надеяться, что в ресторане есть детское меню.

Мы встречаем Иисуса на тропинке между домом братства — его домом — и его соседями. Заряженный энергией от серфинга, или, может быть, это первый раз, когда я вижу его трезвым, парень говорит без остановки, используя слова, которые я не понимаю. Куинн задает вопросы, а я иду следом, прокручивая в голове все, что только что увидела. И жалею, что у меня нет денег, чтобы купить более длинный объектив.

— У нас есть тайская кухня, пицца, креветки или тако. — Иисус потирает живот, который теперь обтянут красной футболкой с логотипом черепа и скрещенных костей на левой груди. На самом деле, это не кости скрещены, а доски для серфинга. — Выбирай.

— Это фургоны с едой, — констатирую я очевидное, а потом чувствую себя идиоткой из-за этого.

У меня был один опыт с фуд-траками, и он был не очень удачным. Мне было двенадцать, и мои бабушка с дедушкой взяли меня в Хурон на ярмарку штата Южная Дакота. Я ела жареные во фритюре твинки, начос и индюшачью ногу, которую мне подали из окна фургона. Меня тошнило всю дорогу домой.

— М-м-м… пицца. — Куинн подходит ближе к радужному грузовичку с нарисованным на боку гигантским куском пиццы в форме волны.

Я следую за ними к очереди.

— А поблизости нет ресторана?

Иисус усмехается.

— Ближайший — в Халейве. Здесь еда лучше. — Он прижимается к моему плечу и улыбается. — Доверься мне, хаоле.

Не могу сказать, что полностью ему доверяю, но пицца кажется надежной ставкой. Поэтому я бросаю осторожность на ветер.

— Эй, кретин! — кричит Иисус над моей головой, заставляя меня подпрыгнуть. — Ты должен мне пять баксов!

Я поворачиваюсь и вижу группу из четырех парней с двумя девушками, которые, похоже, соответствуют остальному населению этого района — худые, загорелые и красивые. Девушку со светлыми волосами, я раньше видела занимающейся серфингом с одним из парней.

— Не-а, — отвечает один из парней, смеясь. — Ты не был в трубе¹⁵.

— Был. Спроси Лейна. Он видел.

— Братан, — говорит парень, который, как я предполагаю, Лейн. Он обнимает светловолосую девушку. — Даже близко нет.

— Если тебе от этого легче, — кричит девушка, прижавшаяся к Лейну. — Шон тоже не смог.

— Я сделал! — хнычет Шон, которого Иисус называл «кретином».

— Ты видела мой, Энди? — Иисус показывает через плечо на Шона. — Пять баксов, сучка.

Женщина, Энди, поднимает руки вверх.

— Не вмешивайте меня в это.

Лейн, который, как я предполагаю, является ее парнем, целует ее в макушку и что-то бормочет в ее влажные волосы.

С ними еще один парень, но он не так заинтересован в дебатах, как в темноволосой женщине, к которой склонился. Парень держит прядь ее волос между пальцами и нежно поглаживает, когда она смеется над чем-то, что он сказал. Он поднимает взгляд, но только на секунду. Его взгляд снова переходит к женщине, затем быстро возвращается к нам.

Не столько к нам, как я понимаю слишком поздно. Ко мне. Парень прищуривается.

Нервничая от его внимания, я поворачиваюсь вперед и делаю вид, что изучаю меню, напечатанное на боку машины.

Мы заказываем наши кусочки, забираем еду, и я, к счастью, остаюсь ниже своего десятидолларового бюджета. Иисус заказывает целую пиццу, и мы садимся на единственную свободную скамейку для пикника. Я остро чувствую друзей Иисуса и то, что они сидят позади нас, хотя и не знаю почему. Стараюсь не смотреть и не обращать внимания на пульсирующую энергию у меня за спиной. Их голоса разносятся и выделяются на фоне разговоров, происходящих вокруг нас.

— Убирайтесь на хрен отсюда, — слышу я мужской голос.

Я замечаю двух парней, стоящих в очереди в фургон с тако. Они оба носят одинаковые стрижки в военном стиле. Рядом с ними стоит мальчишка. Не совсем ребенок, но еще не подросток. Он одет в шорты, без обуви и без рубашки. У него грязные ноги, и хотя он не выглядит истощенным, но явно просит денег.

— Я сказал «нет», — говорит более крупный из стриженых парней.

Плечи паренька опускаются, и он отступает.

Я жду, что кто-нибудь поможет ребенку, предложит ему немного денег или еды. Вместо этого все вокруг ведут себя так, будто его здесь вообще нет.

— Эй, — говорю я и машу рукой, чтобы привлечь его внимание.

Мальчик кажется удивленным, смотрит налево, чтобы убедиться, что я говорю с ним.

— Да, ты. — Я машу ему рукой.

— Элси, — мягко говорит Иисус. — Не позволяй ему обмануть себя. Он просто ищет бесплатную еду.

— Что? — говорят мальчик, когда добирается до нашего столика.

— Любишь пиццу? — Я протягиваю ему хлипкую бумажную тарелку с куском сырной пиццы, таким большим, что он переваливается через край.

Его глаза расширяются.

— Да.

Я жестом предлагаю ему взять ее.

Он берет, голод сверкает в его глазах.

— Спасибо.

Я поворачиваюсь обратно к Иисусу и Куинн. Он качает головой, как бы говоря, что не нужно было этого делать. Куинн, кажется, даже не замечает или не беспокоится, но это, вероятно, потому, что она знает меня достаточно хорошо, чтобы не удивляться, что я отдаю свой ужин ребенку.

Я потягиваю свою содовую.

Иисус протягивает мне кусочек своей пиццы. Он набит всеми видами мяса, которые только можно себе представить, и я съеживаюсь, вспоминая индюшачью ножку.

— Я в порядке. — Поднимаю свою содовую, пузырьки наполняют меня достаточно хорошо.

— Уверена? — говорит Иисус. — Можешь пойти и взять еще кусочек.

Я не хочу говорить ему, что у меня есть бюджет на еду и что некоторые вещи, например, итальянская стажировка, важнее еды.

— Здесь всегда так много серферов на закате? — спрашиваю я, меняя тему.

— Иногда больше. — Щеки Иисуса набиты пепперони. Он жует и глотает. — Несколько недель назад это место было забито людьми, приехавшими на «Херли Профи»¹⁶.

Я слушаю, наблюдая за тем, как одичавшая курица ковыряет хвост креветки.

— Что случилось со всеми этими курицами этом острове?

Парень проглатывает и делает глоток напитка, прежде чем ответить.

— На больших сахарных плантациях было много кур. Когда промышленность пришла в упадок, они выпустили их на волю. Думаю, они трахаются, как кролики. Они не слишком беспокоят людей.