Дж. Грейтхаус – Рука Короля Солнца (страница 59)

– Ты сдалась еще до того, как началось сражение.

– Это бабушка вложила в твою голову такие мысли? Видеть мир вокруг себя как сражение? Мир меняется, Ольха. И мы должны измениться вместе с ним, чтобы выжить.

– Кто лучше меня подходил для их мира? – почти крикнул я. – Я получил их образование и сдал экзамены. Я сражался за них на Севере и смотрел, как мой лучший друг – каких у меня, наверное, уже никогда больше не будет, – был сломлен и убит! – Чашка у меня в руке треснула, я поставил ее на стол и прижал большой палец к порезу. – Я не хотел становиться их врагом, мама. Это они выступили против меня со своим оружием.

Мои слова на мгновение повисли в воздухе. Она сделала глоток чая, потом сложила на груди руки и откинулась на спинку стула.

– Твоя бабушка тоже видела преследование и врагов в каждом их действии.

– А ты слепа! – Я стукнул кулаком по столу и сжал зубы от вспыхнувшей боли, когда понял, что это моя левая рука. – Ты забыла, что они сделали с твоим отцом?

– Какое это имеет отношение к тебе? – не смогла сдержаться она. – Мне не следовало позволять ей тебя учить. Мудрецы знают, я пыталась… – Ее глаза переместились с моего лица на руку, где сквозь повязку просочилась кровь и капнула на стол.

– Ничего серьезного, – сказал я. – Когда мне стало ясно, что империя ценила меня лишь в качестве инструмента, я срезал тетраграмму со своей ладони.

– О, Ольха. Зачем? – Она взяла мою руку в свою. – Мы все являемся чьими-то инструментами. Часто сами того не знаем, но всегда. Ты читал писания мудрецов. Мы служим чему-то, но не себе.

Я отшатнулся, меня неожиданно наполнила ненависть к ней. Она не видела жестокости, даже по отношению к собственному сыну. Меня посетила не менее жестокая мысль, которая слетела с моего языка.

– Зачем ты меня родила, мама? – спросил я.

Ее спина и плечи напряглись, но она взяла себя в руки, и на ее лице появилось выражение материнского беспокойства.

– Что за вопрос? Я любила твоего отца, и мы хотели ребенка.

– Но только одного? А если бы я умер? Первые годы самые опасные, не так ли? Многие сиенские жены мечтают родить своим мужьям двух или трех сыновей, а некоторые в процессе рожают много дочерей.

– Мы пытались…

– Правда? – Мстительность сделала мой голос резким, несмотря на нахлынувшую глубокую печаль. – Он мог выгнать тебя, когда пришли солдаты. Так было бы проще и, вне всякого сомнения, безопаснее. Но ты родила ему сына, и это изменило твой статус, возвысило в его глазах…

– Глупый сын пытается заглянуть в спальню родителей, – сердито перебила меня она, но я не сдавался.

– Мы все являемся чьими-то инструментами, не так ли? Он послужил твоей цели, а ты – его, я же вам обоим, каждому по-своему.

– Убирайся. – Ее голос был ледяным, глаза превратились в два куска железа.

– Ты готова отказаться от единственного сына? – спросил я. – Впрочем, полагаю, теперь я стал скорее обузой, чем ценным приобретением.

– Как она тебя назвала? Глупый-Пес? – Мать встала, плечи и руки у нее дрожали от ярости, но она держалась, не желая кричать, как я мгновение назад. – Ты теперь принадлежишь ей. Уходи, чтобы мне не пришлось отправить гонца за стражами магистрата.

Я смотрел в ее жесткие глаза, мое негодование и презрение отступило, оставив пустоту. Не этого я хотел.

– Мама… – сказал я, переходя на сиенский язык.

– Что? Ты станешь меня осуждать? Винить за то, что я искала безопасности, что благодаря мне ты ступил на золотую дорогу, самую ослепительную в наши тяжелые времена? Твои слова подобны стрелам, которые ранят мое сердце, но оно уже привыкло к боли. А теперь иди. Стань инструментом высохшей старухи, которая жива только благодаря своей ненависти и злобе. Когда меня спросят, где мой сын и как он служит империи, я буду говорить, что он мертв.

Я сглотнул горький комок, и меня наполнил первобытный страх ребенка, осознавшего, что мать его бросила и никогда не вернется. Меня удивило то, как много для меня значила женщина, чью правду, надежды и страхи я начал понимать, когда ее потерял.

– Мне очень жаль, мама, – сказал я. – Наверное, мне не следовало приходить сюда, чтобы тебя увидеть.

– Не следовало, – твердо сказала она.

Она долго на меня смотрела. Затем без сил опустилась на стул, словно ее удерживал на ногах только жар гнева.

– Тебе нет здесь места. И нигде в империи. Для тебя лучше всего бежать как можно дальше на Запад и больше никогда не возвращаться. – Она наклонилась над столом и взяла мою левую руку в свои. – Но я рада, что снова увидела своего сына, пусть и в последний раз. Мое сердце болит от того, какую дорогу ты выбрал, но это потому, что я тебя люблю.

– Материнская любовь не должна причинять боль.

Она улыбнулась, но в ее глазах я видел глубокую печаль.

– Моя постоянно причиняет мне боль.

Я не знал, что ответить на ее слова, но в этом и не было необходимости.

Мы сидели за столом, чай остывал в чашках, а сумерки уступали место вечеру. Орхидея вернулась, доложила, что ужин готов, и спросила, когда его подать, прямо сейчас или позже.

– Спасибо, сейчас, – ответила моя мать, и ее голос разорвал чары, которые нас связывали.

Когда служанка ушла, я встал, в последний раз обнял мать и повернулся, собираясь уйти.

– Ольха, – позвала она меня, когда я подошел к порогу. Я обернулся, а она открыла маленькую шкатулку, стоявшую на середине стола, достала оттуда три серебряные монеты и протянула мне. – Найди лекаря. Пусть посмотрит твою руку. У тебя ужасная рана, и ты отвратительно за ней ухаживал.

Я пообещал, что так и сделаю, затем, стараясь не шуметь, выбрался из дома отца и перелез через стену, как часто делал в детстве.

Я ушел, так и не наполнив свой урчавший желудок, – правда, когда шел по саду, набрал в карманы абрикосов с любимого дерева отца, – но не чувствовал голода. Мы поговорили с матерью, и я ее понял, хотя это причинило мне невероятно сильную боль.

Глава 24. Путешествие на север

Луна и звезды уже успели появиться на небе, когда я добрался до Поляны Пепла, города, ближайшего к поместью отца. Был рыночный день, и некоторые горожане еще не успели убрать прилавки. Я спросил у женщины средних лет, где я мог бы поесть и переночевать. Она сказала, что постели мне не найти, но я могу рассчитывать на скамью или кусочек пола в городском общем доме.

По ее указаниям я отыскал широкое двухэтажное здание в центре города, к которому примыкала конюшня. Музыка найэни лилась из освещенных окон – играли на двух банджо, тростниковой флейте и барабане из бычьей шкуры.

Вдоль всего зала первого этажа шел стол, на скамьях сидели крестьяне, торговцы и лавочники. Молодая женщина встретила меня с улыбкой, вытирая руки о передник, и предложила сесть в конце стола, рядом с немолодым крестьянином и его женой. Я протянул ей один из моих серебряных таэлей, и ее глаза широко раскрылись от удивления. Вероятно, весь общий дом не зарабатывал столько за месяц.

Она сказала, что на кухне могут приготовить для меня цыпленка, если я пожелаю, но я ответил, что в этом нет необходимости и меня вполне устроит миска любого блюда, которое у них есть.

В зале оказалось тепло, люди вели себя открыто и доброжелательно – и не имели ничего общего с жизнью, которую я вел. Некоторые были одеты в самую простую одежду, другие – в бархат и шелка, одни посетители ели жареную птицу и паровые булочки, кто-то довольствовался миской с рисом и овощами с кусочками сала, но старый крестьянин и его жена приняли меня без вопросов, как только я занял свое место, несмотря на мой не слишком опрятный внешний вид.

И самое удивительное: мужчины и женщины ели вместе. Я видел это в Ан-Забате, но посчитал странностью их культуры. Обнаружив нечто столь чуждое тому, что я знал в собственном детстве – всему моему существованию в качестве сиенца, – в двух часах ходьбы от поместья отца, я испытал настоящее потрясение.

Я угостил крестьянина и его жену абрикосами, а они в ответ поделились со мной булочкой с кабачками и свининой. Они спросили меня, откуда я, и я попытался придумать правдоподобную историю.

Старый крестьянин поднял руку, останавливая меня в середине предложения, мне не удалось ввести его в заблуждение своими импровизациями, когда я попытался объяснить им свою необычную одежду.

– Не беспокойся, – сказал он. – Я не из тех, кто сует нос в дела человека с ведьмовскими отметками.

И я с удивлением заметил шрам наречения имени на его ладони. Конечно, бабушка сначала не собиралась учить меня магии. Это началось позднее, когда у нее не оставалось выбора.

Перед тем как покинуть Поляну Пепла, я купил рабочую одежду и сделал из своего халата примитивную сумку.

Весна уступила дорогу лету, пока я двигался на север от одного общего дома к другому, наслаждаясь компанией найэни, а в более спокойные ночи читал мифы и легенды Найэна, которые взял в Храме Пламени.

Вдохновленный этими текстами, я начал записывать события собственных приключений, чтобы дядя и бабушка смогли увидеть извилистую тропу, по которой шла моя жизнь. Я начал с Ан-Забата, украшая свои истории изящными виньетками. По мере того как мое путешествие продолжалось, повествование разрасталось, я вспомнил детство, дошел до Железного города и в конце концов добрался до настоящего момента. Вскоре у меня появилась собственная книга на бамбуковых планках, которые я собирал на обочинах дороги, связывая их обрывками халата.