Дунья Михаиль – Татуировка птицы (страница 5)

Элин взяла одну брошюру из стопки на столе. Вчера горка этих проспектов была больше. Аяш взял часть с собой, чтобы распространить среди жителей района. В них сообщалось, что «все госслужащие должны присягнуть на верность Исламскому Государству и покаяться в том, что служили прежней власти. Служащие обязаны сдать мобильные телефоны для проверки на отсутствие в них запрещенных в Государстве мобильных приложений… Музыка – грех, за исключением той, под которую исполняются религиозные нашиды». Элин перелистнула и прочитала обращение Эмира Правоверных по поводу ценностей, «которые воплотит в жизнь Государство, противодействуя коррупции и справедливо перераспределяя доходы… Государство, которому перейдет былая слава Халифата».

Элин проверила все шкафы на кухне в поисках подходящего инструмента, которым можно было разбить окно. В куче карточек различных магазинов и пожелтевших обрывков со списками покупок она наткнулась на небольшого формата альбом с надписью «Семейные фото». Она раскрыла его, и перед ней предстала история семьи, которой раньше принадлежал этот дом. Самые старые карточки, на которых запечатлен утопающий в цветах жасмина дом, были черно-белые. Элин не была уверена, что снят именно этот дом. Она видела его фасад мельком, один лишь раз, перед тем как войти сюда. Портрет пожилой дамы, судя по жестам, беседующей с кем-то, кто находился за кадром. На нескольких других цветных снимках – коротко стриженная молодая женщина в медицинских очках. А здесь она с двумя девочками в парке, они позируют на фоне развесистых деревьев. Какая милая у нее улыбка! Человек улыбнется для фото, и эта улыбка будет храниться всю его жизнь, как бы судьба ни повернулась. Посмотрит, и, может, улыбка снова просияет на его лице. А этот мужчина, он, должно быть, отец семейства, хотя его нет нигде на совместных фотографиях. Похоже, он торговал антиквариатом и коврами, работал в лавке или был ее владельцем. Вокруг него разложено и развешено множество ковров с восточными узорами и шедевры каллиграфии. А! Вот откуда в этом доме такие роскошные ковры. Только тот, на котором вытканы волшебные птицы с разноцветными крыльями, чего стоит! Даже часы на кухне – классика в хорошем обрамлении. Только вот они остановились на десяти минутах одиннадцатого. Стрелки, когда время перестало идти, застыли, словно руки, воздетые в мольбе.

Элин открыла и тут же захлопнула холодильник, ни к чему не притронувшись. Она ничего не брала в рот со вчерашнего утра, все инстинкты притупились, есть ничего не хотелось. Она стала призраком, который бродит по миру с единственным желанием – отыскать родные души. Обернуться бы привидением! Невидимым, скользящим легко с места на место. Ей часто снится сон: она бродит среди мертвецов, ощущая запах гниения их тел и не зная, когда этот кошмар закончится и она очнется. В этом омерзительном видении на мертвецах шоры, как на лошадях в Средневековье. А ведь от нее хотят именно того, чтобы она смотрела на мир, будто из Средних веков, чтобы для нее не существовало другого мира и другой жизни, которой живут близкие ей люди. Она же скучала по своей семье до боли. Полжизни готова была отдать, чтобы знать, что с ними все в порядке.

Она бесцельно металась между кухней и гостиной. Когда развернулась в очередной раз, ее взгляд упал на картину с арабской вязью. Она подошла к ней вплотную с решимостью на этот раз разобрать, что там написано. И буквы поддались. Это было известное изречение «Половина твоей красоты в красоте языка твоего».

Элин понимала, что надпись кроме всего прочего означала, что ей следует молчать и не открывать рта в присутствии гостей-мужчин. Посторонние мужчины не должны были слышать ее голоса. С их точки зрения, это грех. Она может говорить только про себя, говорить сердцем.

Когда в тот вечер к Аяшу пришли гости, она свой голос заперла в глотке, а сама закрылась в комнате. По правде говоря, в ее распоряжении было целых три помещения, и она могла свободно перемещаться из спальни в ванную, а из ванной на кухню. Элин приготовила ужин, но не вынесла его сама им в гостиную. Не дозволялось, чтобы ее видели. За подносом пришел Аяш. Ей оставалось только заварить чай. Большой чайник на плите уже закипал, и из него вот-вот струей вырвется пар. Сейчас он засвистит, и этот гул смешается с их религиозными песнопениями, которые они исполняли с таким воодушевлением, прославляя Государство, будто сердце при этом должно разорваться.

В тот вечер одним из гостей Аяша был Эмир Пустыни. Поэтому, когда Аяш зашел на кухню за чаем, Элин тихим голосом спросила его о семье гостя. Привез ли он их?

– Нет! Завтра. Может быть, – бросил Аяш и вышел, звеня стеклянными стаканами на подносе.

Элин ждала приезда этой женщины. С ней ей делить свое заточение. Это было не просто ожидание, а ожидание себе подобной. Такой же несчастной, лишенной голоса. Элин эта женщина была не знакома, но она чувствовала, что они сблизятся. Заключение в стенах дома теперь не будет столь невыносимым. Не исключено, что они сбегут вместе. Замотаются во все черное и выскользнут из дома, не вызывая никаких подозрений. На каждом углу полиция, но их не узнают, так как их лица, кроме глаз, будут скрыты. Даже Аяш пройдет мимо, ему и в голову не придет, что это Элин с соседкой. Его дело – следить за порядком в городе, за тем, как исполняются предписания Государства: длинные ли бороды у мужчин, одеты ли женщины по шариа́ту[9]. Кто торгует одеждой по европейским лекалам – тому штраф, пытается продать футболку с надписями на латинице – штраф. А если во время пятничной молитвы Аяш обнаружит юношу, болтающегося на улице, то погонит его в мечеть. Посмеет кто-то хихикнуть во время молитвы – Аяш того показательно арестует. Курильщику полагалось двадцать пять ударов плетью и сверх того удар за каждую выкуренную сигарету, недостающую в пачке. Если поймают мальчишку со штанами ненадлежащей длины, накажут его отца двадцатью ударами. Столько же получит муж за жену, у которой часть тела проглядывает из-под черной накидки. За свою работу «по исправлению общества», как он сам говорил, Аяш получал сотню долларов в месяц. Организация обеспечивала его всем необходимым, поэтому эту сотню он мог и не тратить. Так, по крайней мере, он рассказывал Элин. Но она-то знала, что он покупает на эти деньги наркотики. Он употреблял их у нее на глазах. На прошлой неделе каждый вечер предлагал попробовать и ей. Для нее было очевидно, что наркотики под запретом, но, чтобы убедиться, Элин поинтересовалась:

– Только курить нельзя, так?

– Алкоголь тоже вне закона, – ответил он и посмотрел на Элин так пристально, что ей показалось: он хочет сообщить нечто важное. И он произнес то, чего она совсем не ожидала услышать: – Я отпущу тебя, Элин, и вернусь к семье. Согласно нашей вере, отпустившему раба зачтется на небесах.

Элин вздрогнула и напряглась: что он скажет дальше? Аяш потер ладонью лоб и спросил:

– У твоих какой номер телефона? Я тебя им продам. Мне нужны деньги, чтобы уехать. Если ты уж сюда попал, выбраться невозможно. Но есть проверенный контрабандист. И он много берет.

– Мне нужен телефонный справочник Курдистана. Может, так я найду чей-то номер.

– Посмотрим. Давай позже.

– Когда?

– Не знаю. Я сказал, позже.

Как только гости ушли, Аяш сразу захрапел. Он был так утомлен, что не помолился и не дотронулся до Элин. Ей не терпелось, чтобы наступило многообещающее утро завтрашнего дня. Почему-то из головы у нее не выходило дерево жасмина, которое она разглядела на фото в альбоме. Когда утром Аяш хлопнул за собой дверью, Элин подскочила к окну, чтобы увидеть дерево. Но его не было. Как ни странно, не было и охранника. «Это шанс бежать!» – промелькнуло в голове у Элин. Стекло разбивается любой увесистой вещью, которая найдется в доме. Она дойдет быстрым шагом до центральной улицы, а там проголосует и сядет в такси. Платить ей нечем, но, когда таксист довезет ее, она попросит подождать и принесет ему деньги. В крайнем случае займет у соседки – Шаймы. Но если она попадется, ее вернут Аяшу, и тогда по законам Государства он должен будет забить ее камнями до смерти. Даже если он и не желает ей смерти, он должен будет исполнить это предписание, иначе понесет то же наказание. Он сам ей об этом рассказывал. Может, стоит подождать и Аяш поможет ей добраться до родных, пусть это и дорого обойдется? А что, если он передумает? Вдруг вчерашний разговор – просто бред, который он нес под воздействием наркотиков! Нет! Не будет она его ждать!

Элин кинулась на кухню искать нож, которым можно было бы разбить стекло.

Кубики

Элин облачилась в никаб, с длинным кухонным ножом в руке вернулась в гостиную и тут же обмерла: у ящика с игрушками сидела девочка. Она была повернута к Элин спиной и не обращала на нее внимания, увлеченно складывая из кубиков башню. «Небоскреб» рос, пока в какой-то момент не накренился и не рухнул. Девочка принялась строить снова и соорудила дом, но затем сдвинула стены так, что он схлопнулся. Она возводила и рушила, целиком погруженная в свое занятие, совсем не замечая Элин.

Элин так и застыла на месте с ножом в руке. Шевельнись она – девочка испугается шороха и убежит, вспорхнет, как легкокрылая бабочка, которая почувствовала, что ее вот-вот кто-то настигнет. «Разрушила бы она так же и этот дом», – подумалось Элин, следившей за игрой девочки. Снести бы стены одним махом, как кубики. Оторвать потолок и посмотреть в небо. Может, тогда ее молитвы быстрее дойдут до небес? Как только стены падут, Элин, обретшая свободу, понесется. Нет, не к себе домой. У нее никого нет. К соседке, к Шайме, с которой оставила свою дочь. Она должна убедиться, что с дочкой все в порядке. Она даже не дала дочери имени. Элин долго не могла прийти в себя после родов и не успела придумать, как назвать ребенка. Интересно, какое имя выбрал бы Элиас, будь он рядом, когда дочка появилась на свет. Он был бы счастлив, узнав, что у них дочь, как он и мечтал. Ясер родился и сразу получил имя. Элиас только взглянул на него и проговорил: «Ясер». И Элин выбор Элиаса не удивил, она знала, что он фанат футболиста Я́сера Ра́ада[10]. Она часто слышала, как он, следя за напряженной игрой, взывал к своему кумиру, чтобы тот забил гол: «Давай, Ясер, жги!»