Дуглас Стюарт – Шагги Бейн (страница 70)
Что-то шевельнулось под грудой пальто. Шагги испуганно вскочил. Из-под каких-то старых курток появилась маленькая белая рука. Она секунду-другую повисела в воздухе, потом стянула с головы пальто, и он увидел свою мать с потекшей тушью на мокрых щеках.
Волосы Агнес примялись, спутались с правой стороны. По ее узкому зрачку, едва различимому в полутьме, мальчик понял, что она уже не пьяна. Она посмотрела на него, и ее губа задрожала, словно в преддверии слез. Это так его испугало, что он даже сумел сдержать собственные слезы и попытался держаться прямо, как большой мальчик. Одно за другим он сбросил на пол зимние пальто и откопал ее. Она медленно появлялась из-под груды, полуголая и помятая. Она в полутьме не сводила с него глаз и не говорила ни слова. Он медленно продолжал стаскивать тяжелые пальто с кровати. Из-под них появились ее голые ноги и маленькие ступни. Шагги остановился и посмотрел на нее и в этой путанице одежды и тусклом свете из коридора он увидел, что ее черные колготки от «Притти Полли» порваны от носков до пояса.
Двадцать четыре
Мальчик открыл глаза и увидел ее – она безмолвно сидела на краю его кровати. Она была все тем же жутким получеловеком, который теперь всегда приходил к нему по утрам. Некоторое время он смотрел, как ее трясет с похмелья. Она поднесла клочок туалетной бумаги ко рту, выхаркнула в него мокроту, а потом попыталась сдержать сильный рвотный позыв.
Агнес склонила голову набок, посмотрела на него умоляющими невыспавшимися глазами.
– Доброе утро, солнышко.
– Д-доброе.
Шагги вытянул ноги, прикоснулся пальцами к изножью кровати.
Ее рука дрожала, когда она осторожно стаскивала с него слои простыней. В комнату проник влажный мартовский воздух, и Шагги застонал, скрутился плотным калачиком. Агнес протянула холодную руку, положила на его липкую ступню. Он снова вытянулся – штанины старой пижамы доходили только до его икр, волосы на его ногах начинали густеть и становиться темнее.
– Еще год, и ты станешь мужчиной, и что мне тогда делать?
– Ты думаешь, я буду выше Лика? – спросил он. Кровать его брата уже стояла пустой.
– Не сомневаюсь. – Она откинула его черные волосы с глаз и попыталась говорить веселым голосом. – Может, тебе лучше не ходить сегодня в школу? Побыть со мной за компанию?
Шагги, услышав это предложение, широко распахнул глаза.
– Не знаю. Отец Барри и без того уже говорит, что я много пропустил.
– А, не обращай на него внимания. На прошлой неделе ты почти ни дня не пропустил. Я напишу ему записку, скажу, что у тебя бабушка умерла.
Шагги застонал и вытянул ногу так, что пальцы оказались на холоде.
– Он же не дурак. Ты уже три раза писала такие записки.
Он знал, чего она хочет. Как только часы показали без четверти девять, она выставила его на морозную улицу со Вторничной книгой в руке. Он надел свою ветровку и хорошие брюки, на одну руку повесил большую хозяйственную сумку из клетчатого нейлона. Сумка была отвлекающим маневром, в нее не планировалось складывать продукты, но она играла свою роль, придавала больше респектабельности всему этому делу. Шагги, как алчный букмекер, перелистал странички Вторничной книги с детским пособием, убедился, что на каждой страничке датированных купонов присутствует роскошная сумма в восемь фунтов пятьдесят пенсов. Он нашел тот, который она подписала на эту неделю, проверил, правильно ли она в своей отчаянной жажде его заполнила, потом бросил книгу в сумку-обманку.
Он знал: она наблюдает за ним, стоя перед тюлевой занавеской у окна, а потому быстро и решительно пошел по улице. Завернув за угол, где она не могла его увидеть, он сбавил ход и потратил какое-то время, давя в кашицу белые ягоды.
Шагги пробовал это делать по-разному: то мчался, как сумасшедший, туда и обратно, то часами прятался на торфяном болоте. Один раз он даже обналичил талон и потратил детскую субсидию на то, на что она и предназначалась – продукты и мясо. Это всегда заканчивалось одинаково: она возвращала ту часть продуктов, без которой, как она считала, можно прожить, и покупала то, что ей требовалось: прежде всего – выпивку. И потому теперь он, обналичив талоны, просто опускал голову и с чувством смирения подчинялся неизбежному.
После празднования Нового года она изменилась. Тот, кто оставил ее полуголой под грудой чужих пальто, убил в ней желание веселиться на вечеринках. И теперь Шагги, глядя, как она пьет, видел, что она потеряла вкус к хорошему времяпрепровождению. Она пила, чтобы забыться, потому что не знала другого способа избавиться от боли и чувства одиночества.
С заправочной станции ее выставили. Она пропустила слишком много смен, когда ее некем было заменить, и станция слишком много ночей простаивала. Поначалу Агнес восприняла увольнение с безразличием, как и все остальное, оно никак не должно было сказаться на ней. Но когда каталожные счета стали накапливаться, а в четверг не оставалось денег на выпивку, она стала говорить о своем увольнении, как о заговоре. Она была слишком популярна, слишком красива, по ее словам, и владельцам не понравилось, что станция превратилась в социальный клуб для одиноких таксистов. Лик сидел и слушал ее, безмолвно поглощая горячую овсянку, а потом спокойным голосом спросил:
– И долго ты будешь себя обманывать?
Очередь ползла, как черепаха. В помещении было тихо, если не считать хриплого кашля, шуршания нейлоновых курток и шлепанья штемпеля в руке раздраженной женщины в кассе. По тому, как люди нервничали, он понимал, что они все долгие выходные ждали, когда можно будет обналичить талоны. Кто-то голодал, у кого-то к воскресному чаю кончились сигареты, третьи, такие, как его мать, умирали от невыносимой жажды. Шагги дождался своей очереди, сунул книжку в маленький лоток на уровне своих глаз. Лоток с шуршанием исчез и с шуршанием вернулся.
– Ты его не подписал, – сказала администратор почтового отделения.
Шагги взял авторучку на цепочке, написал свое имя в квадратике, как его научила мать. Он положил талон в лоток и улыбнулся женщине, та взяла бумажку, внимательно рассмотрела ее с обеих сторон. На женщине были очки в розовой оправе, и она смотрела на него, как учительница, сидящая на высоком стуле.
– А миссис Бейн не может прийти сама и получить свою детскую субсидию? – спросила она несколько громче, чем следовало бы. Шагги почувствовал, как очередь за ним беспокойно зашевелилась, переминаясь с ноги на ноги.
– Не может.
Женщина откинулась на спинку стула, словно разминая затекшую спину.
– Молодой человек, а ты разве не в школе должен быть?
Он услышал, как очередь откашлялась, подтверждая справедливость этого вопроса.
– Моя мама заболела, – прошептал он по секрету в лоток.
Женщина подалась к непробиваемому стеклу, ее лицо угрожающе зависло над ним.
– Но мне что-то вспоминается, что ты приходишь по утрам каждый понедельник и вторник. – Она шмыгнула носом, подняла книжку, ткнула пальцем в подпись Агнес. – Здесь сказано, – она снова шмыгнула, – что получатель уполномочивается только на временных условиях, а если доверитель не может сам получить причитающуюся ему субсидию, то книжка должна быть возвращена в Департамент социального обеспечения.
Шагги готов был наложить в трусы. Ему удалось только выдавить из себя:
– Пожалуйста, миссис.
– Ты хочешь, чтобы я забрала у тебя эту книжку, молодой человек? – она поправила очки на носу чернильным пальцем. – Отправить ее назад в департамент?
Мальчик отрицательно покачал головой, чувствуя, что опасность протечки усугубляется.
– Нет. Пожалуйста, миссис, – взмолился он.
Женщина, казалось, не слышит его, или ей было плевать на его слова. Она закрыла книжку и положила ее на свой рабочий стол, потом торжественно сомкнула над ней руки, словно в молитве. У Шагги слезы начали наворачиваться на глаза. Он слышал, как начинает стонать голодная толпа. Детская субсидия составляла более четверти тех денег, что получала Агнес на их недельное пропитание.
Шагги с дрожащей губой попробовал снова:
– Пожалуйста, миссис.
Нетерпеливая толпа за его спиной цокала языком и вздыхала.
– Мать этого мальчика заболела! – сказал чей-то высокий голос из самого конца почтового отделения. Администраторша перевела взгляд с посеревшего лица на длинную очередь. – Дайте ему денег, иначе он останется голодным! – снова зазвучал голос.
Старуха за спиной Шагги присоединилась к голосу. Она устала ждать и теперь трясла своей пенсионной книжкой.
– Да бога ради! Отдайте мальчику его деньги, бессердечная вы крючкотворша.
Женщина за стеклом посмотрела на очередь, потом на испуганного мальчика. Она неохотно открыла книжку. Шлеп! Шлеп! Она поставила отметку и выдрала купон за эту неделю, потом положила в лоток книжку, купюры в пять и три фунта и новый пятидесятипенсовик. Она, держась за лоток, приподнялась к маленьким дырочкам в непробиваемом стекле и сказала теперь более тихим голосом:
– Ты умный мальчик. Сделай так, чтобы я не поймала тебя здесь на следующей неделе. Возвращайся в школу. Учись. Не отлынивай от занятий и не проводи всю жизнь в очередях за пособиями.
С этими словами она передвинула лоток на его сторону, и он увидел жалость в ее глазах. Мальчик покорно кивнул, слизнул капли пота над верхней губой, вытащил деньги из лотка. Он не мог беспокоиться о следующей неделе. Сначала ему нужно было побеспокоиться об этой.