Дуглас Стюарт – Шагги Бейн (страница 72)

Весь этот короткий день он бродил вокруг своего вытоптанного островка, счищал грязь с принесенных сюда вещей. Он отнес вилку, ложку, треснутые тарелки к ручью, ополоснул их в воде, потом поднял куски ковра и попытался вытрясти из них пыль. Потом он повесил вымокшее под дождем одеяло на спинку стула – сушиться и коробиться в лучах закатного солнца.

Его хозяйственные работы длились недолго – вскоре солнце начало клониться к горизонту. Перебираясь через задний забор, он надеялся принять глубокую ванну и позубрить свою красную книжечку, но входная дверь была распахнута настежь. Шагги долго стоял без движения на нижней ступеньке крыльца, гадая, что все это значит, наклоняя голову и прислушиваясь, как сторожевой пес. Пробираясь по длинному коридору, он услышал какой-то шум в гостиной. Осторожно подойдя к двери, Шагги чуть-чуть приоткрыл ее, чтобы заглянуть внутрь через щель. В комнате, распростершись на полу, лежала Агнес. На ее груди, словно школьный хулиган, сидел Лик.

Что-то было не так с алыми разводами на красном ковре. Узор казался ломаным и несвязным. Шагги подошел поближе и увидел кровь на своей матери и кровь на лице Лика. Если бы он смог приглядеться, то увидел бы кровь на телевизоре, на коричневом столике, на краю канапе.

Лик прижимал ее к полу. Вокруг них лежали окровавленные груды ткани, которая прежде была чистыми кухонными полотенцами. Агнес под Ликом выкручивалась и сыпала проклятия. Она обзывала его словами, которых Шагги не слышал никогда прежде, и его брат плакал чуждыми ему слезами, с трудом удерживая ее.

На ковре лежала сломанная бритва. Шагги она показалась маленькой и невинной, как крохотная гильотина для мультяшной мышки. Заметил он бритву, потому что странно было видеть ее в этой комнате на хорошем материнском ковре. Лик что-то кричал ему, но Шагги не разбирал слов. Ему хотелось понять, почему на материнской чайной кружке кровь. Приблизившись к брату, Шагги увидел, как искривилось его лицо. Лик держал чернеющие кухонные полотенца на запястьях Агнес. Когда ему удалось зафиксировать одну руку Агнес, придавив ее коленом, он дотянулся до Шагги и ухватил его за грудь рубашки. Другая рука Агнес в этот момент свободно вспорхнула в воздух, и мальчик увидел слабую струйку крови. Шагги хотел сказать Лику: «Смотри! Смотри! Вот откуда вся эта кровь!» Но Лик схватил его за шиворот и тряс с такой силой, что Шагги испугался, как бы у него не сломалась шея.

– Шагги. Слушай меня. – Глаза Лика были широко раскрыты, а в уголках рта собралась пена. Его лицо покрывала густая белая гипсовая пыль, а на зубах виднелась кровь.

– «Скорую»! Вызови гребаную «Скорую».

– Ты эгоистичный пиздюк, – завыла она. – Дай мне уйти.

Ее тело сотрясали глухие рыдания. Слезы Лика падали на ее лицо и смешивались с ее слезами.

– Я слишком устала. – Но она все равно продолжала биться и извиваться, а потом ее глаза закатились, словно ища облегченья в забытьи.

– Ты меня не любишь.

– Ты меня не любишь, – снова и снова повторяла она.

Мальчик вышел и тихо закрыл за собой дверь. Он сел и взял себя в руки, прежде чем набрать 999 и вызвать «Скорую». Лик кричал ему что-то, но Шагги не понимал. Он не понимал ничего.

Придя в себя в психиатрической больнице, Агнес никак не могла вспомнить, как попала сюда. «Скорая» доставила ее через весь город в Королевскую больницу близ Сайтхилла. Один из докторов в «Скорой» умело наложил швы на ее раны и остановил кровотечение. Потом ей поставили капельницу с успокоительным, чтобы она не расцарапала себя снова. Когда она провалилась в судорожный сон, ее приняли в Гартнавелскую[137] больницу для более углубленного лечения. Она проснулась и обнаружила, что находится в палате с тринадцатью другими женщинами: взрослыми женщинами, истекавшими слюной. Несчастными женщинами, которые кричали куклам, чтобы те одевались в школу. Накачанными успокоительными средствами женщинами, которые всю ночь не сомкнули глаз.

Пока Агнес, крохотная, залатанная, спала под воздействием успокоительного, Лик и Юджин задернули штору, чтобы не видеть несчастных женщин, и встали, как часовые, по разные стороны кровати. Прежде они никогда не проводили столько времени вместе. Каждый из них по-своему радовался, что можно смотреть не друг на друга, а на спящее тело. Это облегчение было сродни той радости, которую чувствуют старики, когда к ним в комнату приходят дети, потому что дают старикам возможность посюсюкать над ними, когда самим стариками сказать друг другу уже нечего. Лик не обменялся с Юджином ни одним словом с того вечера, когда тот напоил Агнес. Теперь они провели большую часть дня, настороженно заговаривая друг с другом, избегая зрительного контакта. Говорили они об Агнес так, словно Юджин увидел ее сегодня в первый раз. Сошлись они только в одном. Они посмотрели на измученную женщину и решили, что ей повезло – могла бы и не выжить. Судя по длинным, глубоким порезам на ее запястьях, было ясно, что она не хотела оставлять себе ни одного шанса.

– Так значит, бригадир? – спросил Юджин, не в силах посмотреть в ясные глаза Лика.

– Угу.

– Повезло.

– Пожалуй. Не знаю, сколько раз она звонила в тот день. Она в последнее время часто звонила мне на работу.

– Да. В мою диспетчерскую тоже.

Лик ссутулил плечи, словно воспоминания о случившемся тяжелым грузом лежали на нем.

– Это было нахальством, но бригадир обычно не очень ругался. А в этот раз подошел ко мне и сказал, что мне лучше поспешить домой, там дело серьезное.

– Так и сказал?

Лик кивнул.

– Он мне куртку мою принес, и я поначалу решил, что меня увольняют. И тут он мне сказал, чтобы я поспешил. Даже денег дал на такси. – Лик откинул волосы с глаз. – Так я понял, что случилось что-то из ряда вон.

Когда Агнес наконец пришла в себя, ей потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что́ она сделала. Сначала она улыбалась им, словно они принесли ей утренний чай. А потом волны воспоминаний стали накатывать на нее, и она посмотрела на свои перевязанные руки. На сей раз она, как никогда прежде, была близка к смерти. Стройка Лика находилась в Саут-Сайде. Она не думала, что он успеет. Она не знала, что бригадир – добросердечный человек.

– Где малыш? – спросила он трескучим от сухости в горле голосом.

Лик посмотрел на нее, потом в первый раз посмотрел на Юджина.

– Он в порядке, – сказал Лик.

Агнес глазами обшаривала комнату, не двигая головой.

– Я спросила «где он», а не «как он».

Чернота ее расширенных зрачков пригвоздила его к стене. Лик отвернулся и попытался придумать, чем бы утолить ее жажду. Он налил ей фосфоресцирующий стакан разбавленного сока. Но она выставила перед собой руку, отказываясь от питья. Он уставился в пол.

– Ну ладно. Он у Большого Шага, – сказал наконец Лик, пожалев в этот миг, что не солгал ей.

Агнес промолчала. Она решила, что Лик лжет. Ее верхняя губа скривилась и прижалась к зубам, но Лик решил, что нужно сказать все.

– Ты перед тем, как порезала себя, вероятно, позвонила ему, сказала, чтобы он приехал и забрал Шагги. – Лик выдохнул воздух вверх, и его челка затрепетала, как занавеска перед открытым окном. – Это уже слишком, мам. Я не могу постоянно всех спасать.

Двадцать пять

К тому времени, когда Агнес пришла в себя в Гартнавелской больнице, ее мальчик провел у отца почти неделю. Прежде чем вскрыть себе вены, она позвонила в диспетчерскую и сообщила, что Шаг наконец-то добился своего, она оставляет его навсегда, и пусть он приедет забрать свой победный приз – сына. Она сказала, что купила новый костюм для Шагги по каталогу, и на похоронах ее мальчик должен быть в черных костюмных носках, а Шаг должен проследить за этим.

Лик так и не узнал, каким образом это послание дошло да Шага. Неужели диспетчер передал это по рации и его слышали все? Неужели все черные такси припарковались у тротуара и слушали, как Джоани Миклвайт передает предсмертные пожелания женщины, которую сама же и помогла убить?

Шаг не стал спешить. Когда он наконец приехал в Питхед, то с удивлением узнал, что Агнес практически воплотила свои угрозы в жизнь. Он увидел мальчика, который с ошарашенным видом сидел на забрызганном кровью канапе, ел консервированные персики и утешал заплаканную Шону Донелли со второго этажа.

Шагги никогда прежде не бывал в новом доме своего отца. Пока такси натужно тарахтело по гулким улицам, мальчик подсчитал на пальцах, сколько времени он провел с отцом после того, как отца похитила Джоани Миклвайт – получилось меньше трех часов. Он сидел на заднем кресле черного такси, словно посторонний. Он не помнил толком и свою встречу с Джоани Миклвайт, но с предательским спазмом вспомнил желтые ботинки с роликовыми коньками, оставившими рану в его сердце. Джоани осталась в его сознании злодейкой, в его мозгу переплелись образ реальной Джоани и той, что существовала в его воображении. Ненависть к ней Агнес внедрилась в его плоть и кровь, как сучки в дерево.

И потому Шагги сидел в натянутой тишине, пока такси петляло по улицам какого-то неприглядного городского квартала. Каждая улица представляла собой поле боя с сожженными винными магазинами, грязными каналами, машинами, стоящими на кирпичах. Мальчику этот квартал напомнил уменьшенную копию Сайтхилла. Были здесь и неизменные пять или шесть высоток, которые пронзали тяжелое зимнее небо. Но, в отличие от Сайтхилла, высотки внизу были окружены кольцом низеньких бетонных коробок, а не плоскими пустыми дворами. Эти низкие дома-коробки походили на муравьев, собравшихся вокруг деревьев, или на трущобы, сооруженные из муниципальных шлакоблоков, оставшихся от высоток. То, что когда-то строилось как новое и здоровое, теперь казалось больным и безнадежным. Здесь не было ни травы, ни деревьев, каждая плоская поверхность была забетонирована или вымощена большими, гладкими, круглыми булыжниками.