Дуглас Смит – Российская миссия. Забытая история о том, как Америка спасла Советский Союз от гибели (страница 43)

Новость о грядущем окончании миссии не обрадовала многих сотрудников АРА, ведь оставалось множество голодных, которые нуждались в их помощи. Хотя к ноябрю численность людей, которые питались на кухнях, существенно сократилась – продовольствие получали лишь немногим более 80о тысяч детей и взрослых, – в последующие месяцы она снова возросла и достигла 3 миллионов человек. 31 января в “Известиях” сообщили, что урожай в Самарской губернии составит около 30 % от нормы. Руководитель Самарского округа АРА разделял этот пессимизм и отмечал в своем докладе: “Как и ожидалось, во второй половине зимы голод обострился. Запасы зерна на исходе”. Тем не менее Ландер хотел, чтобы АРА закрыла свое отделение в Сызранском уезде Самарской губернии, ссылаясь на благополучную статистику по урожаю, представленную местным представителем Последгола, хотя и сотрудники АРА, и советские уездные чиновники понимали, что эта статистика излишне оптимистична[394].

В США по-прежнему шли горячие дискуссии о масштабах голода. В ноябре Пакстон Хиббен, бывший дипломат, ныне возглавляющий Американский комитет помощи российским детям, на страницах The Nation обвинил АРА в занижении численности голодающих в России и оказании недостаточной помощи. Он заявил, что на пороге голодной смерти находятся 7 миллионов человек, возложил вину за это на недоработки АРА и даже снял с советского правительства ответственность за голод. 7 января Хиббен в ряду других ораторов выступил на многочисленном митинге за признание Советской России в Нью-Йорке и сказал, что Гувер выступает против установления связей с Россией, просто потому что не видит способа извлечь из этого личную выгоду. Россия, продолжил Хиббен, в моральном и политическом отношении стоит выше США, где ведутся “расовые войны” и орудуют “убийцы”. Там “люди могут сколько угодно критиковать правительство <…> и все равно смотреть на мир, не выглядывая из-за прутьев [тюремной] решетки”[395]. Гувер обычно не обращал внимания на таких критиков, в частных разговорах называя их безответственными “розовыми и красными”[396]. Даже сотрудники АРА, выступавшие за улучшение отношений с советским государством, сторонились левых критиков вроде Хиббена. “Думаю, мы так близки к успешному завершению своей работы, – писал Хэскелл коллеге по АРА в феврале, – что в оставшиеся несколько месяцев сможем вынести почти что угодно, вместо того чтобы вступать в столкновения с этими людьми и давать радикалам в Америке возможность критиковать нас за то, что мы бросаем этих людей и развязываем с ними борьбу”[397].

Отчасти проблема заключалась в том, что только те, кто работал в России во время голода, понимали всю сложность миссии. Они не без причины недоумевали, анализируя, чего им удалось достичь. “Если задуматься, работа АРА в России определенно стала самым невероятным предприятием и, пожалуй, может во многих отношениях считаться одной из величайших операций в истории, – писал Уолтер Белл из Уфы коллеге из Нью-Йорка в конце декабря. – Целый год я сталкивался с обычными и необычными странностями, с которыми приходилось работать во всех округах, и полагаю, что никто из нас, американцев, не может сказать, как мы справились с этой задачей”[398].

1923 год

Глава 20

Голод не отступает

8 января 1923 года Фрэнк Голдер написал в Орегон своим друзьям Тому и Сигрид Элиот, чтобы сказать им спасибо за рождественское письмо, которое всколыхнуло в нем теплые воспоминания о чудесном времени, проведенном вместе. Элиоты, как и Голдер, надеялись на улучшение отношений с Россией, но совершенно иначе объясняли причины напряженности между странами. В письме Голдеру они предположили, что проблема заключается в Гувере и Хьюзе, однако Голдер с этим не согласился. Он сказал, что американское правительство в последний год делало все возможное, чтобы наладить отношения, но все попытки провалились из-за мелочности советского руководства. “Красные, – отметил он, – хотят получить нашу помощь, а еще сильнее хотят получить наш буржуазный капитал”[399]. При этом они постоянно чинят препятствия и работают себе во вред. Голдер признал, что среди государственных лидеров есть “благородные люди”, “но многие из них – настоящие подлецы, которые убивают дух движения”[400]. Ему было обидно читать критику АРА в таких изданиях, как The Nation, и слышать, как люди вроде Пакстона Хиббена называют советское правительство единственным честным правительством в мире. Он никогда не понимал, почему приличные люди в США порочат Гувера и АРА, но хвалят советскую власть.

Разочаровавшись, Голдер все же продолжал выступать за признание Советской России. В том месяце он изложил свои соображения об американо-советских отношениях в длинном конфиденциальном письме, адресованном помощнику Гувера Кристиану Гертеру, которого он попросил не делиться этой информацией с Госдепартаментом. Несмотря на сильные трения между странами, Голдер не сомневался, что установление политических отношений позволит США оказывать сдерживающее влияние на российскую внутреннюю политику, уводя ее прочь от радикализма первых послереволюционных лет. Но это было делом времени, и невозможно было надеяться на получение “немедленной материальной выгоды”. В Советской России “индивид и его собственность не охраняются ни фундаментальными законами, ни принципами справедливости, как в Англии, ни конституционными гарантиями, как в США”[401]. Сила в стране применялась произвольным образом. Людей арестовывали в любой момент, по любому поводу, не предъявляя ордера. Их собственность попадала под конфискацию без объяснения причин. В такой хаотичной и нестабильной среде не шло и речи об иностранных инвестициях в экономику. “Финансовая обстановка характеризуется такой неопределенностью, – заключал он, – что заниматься большим бизнесом невозможно”[402]. Никто в России не мог строить планов на будущее, поэтому все жили сегодняшним днем.

Хотя Россия не могла принести Америке больших материальных выгод, Голдер полагал, что в духовном отношении она может дать ей очень многое. Он провел выходные в Петрограде, где посмотрел балет и оперу, и вернулся в Москву под впечатлением от красоты и артистизма постановок. Ему было больно видеть, какое жалкое существование влачат российские люди искусства, которые при этом пытаются поддерживать благородную традицию. Тем не менее Голдера утешало, что многие молодые американцы, работавшие в АРА, регулярно посещали театр, который явно оказывал на них положительное влияние. “Мы даем России хлеб, но в ответ она дает нам нечто гораздо более ценное”[403]. Он был уверен, что знакомство с российской культурой изменило молодых и, по его мнению, неотесанных американцев, которые по возвращении на родину вдохнут эту просвещенную утонченность в американскую жизнь.

В середине января московское отделение АРА посетил заместитель руководителя Дагестанской республики, который попросил у американцев помощи для голодающего населения горного региона. Дагестан, чудесный край поразительно разнообразных этносов и языков, расположенный на западном побережье Каспийского моря к северу от Азербайджана, в 1917 году провозгласил независимость как Республика Союза Народов Северного Кавказа, или Горская республика, но затем погрузился в кровавую пучину Гражданской войны. Сначала горцы обрадовались приходу Красной армии, которая освободила их, прогнав белых, но в начале 1921 года были принудительно лишены независимости и включены в состав Советской России.

Вечером 12 февраля Голдер выехал из Москвы на Тифлисском экспрессе, чтобы оценить ситуацию на Кавказе. По дороге он заметил, что на станциях, которые он проезжал, теперь было много еды. Когда они миновали Ростов-на-Дону, обстановка значительно улучшилась: на юге не было недостатка в дешевом продовольствии. Утром 16 февраля поезд прибыл в Петровск[404], столицу Дагестана. Было темно и холодно, и город показался Голдеру грязным и вонючим. Он два дня осматривал Петровск и собирал информацию о нуждах местного населения, а затем отправился в высокие дагестанские горы. Его сопровождали пятеро местных: координатор группы, молодой участник Гражданской войны Абдулла, был умен, представителен и хорошо информирован, и Голдер быстро с ним подружился; циник и пессимист Абдулрахман из местного наркома образования казался старым, несмотря на свой средний возраст, и словно бы держал на плечах всю тяжесть мира; машину вел Магомед, а телохранителями были крестьянин с дагестанских равнин Алихан, награжденный медалью за службу в Красной армии, и чудесный парень Хаджи, с которым Голдер тотчас установил контакт. Каждый был вооружен винтовкой, револьвером и кинжалом.

Голдера поразила красота гор, пики которых вздымались на высоту более четырех тысяч метров, и аулов, построенных из камня на крутых склонах для защиты от нападения. Передвигаться приходилось в основном на крепких пони, которые шагали по опасным узким тропинкам, проложенным у края высоких обрывов в ущельях бурных рек. Детские дома пребывали в ужасном состоянии – грязные воспитанники жили впроголодь на жидкой кукурузной похлебке. Чем выше они поднимались, тем хуже становилась ситуация. В некоторых деревнях дети были практически предоставлены сами себе, потому что взрослых для ухода за ними не хватало. Часть американской кукурузы поразительным образом добралась до этих отдаленных горных районов, но ее было мало, и люди, как выяснил Голдер, выживали с трудом. Многие говорили, что им не осталось ничего, кроме как молиться о милости Аллаха. К 24 февраля Голдер увидел, что региону отчаянно необходима помощь, и отправил в Москву телеграмму, в которой попросил как можно скорее прислать продовольствие и медикаменты.