Дуглас Смит – Российская миссия. Забытая история о том, как Америка спасла Советский Союз от гибели (страница 41)
Глава 19
Марксизм и американизм
Российская идиллия Чайлдса разрушилась в первую неделю декабря[373].
С самого приезда в Казань он часто посещал городские базары, где покупал антиквариат, меха и всевозможные предметы коллекционирования царских времен. Он составил прекрасную коллекцию, в которую вошли более двух тысяч редких монет, и особенно гордился ею. Часть купленного он весной отвез на хранение в Берлин, а другие предметы регулярно высылал из страны с корреспонденцией АРА. Все это делалось нелегально, в явное нарушение условий Рижского договора о вывозе российских ценностей. Чайлдс не попадался на контрабанде до 1 декабря, когда советские власти, решив проверить давно ходившие слухи о нелегальных грузах АРА, потребовали открыть мешок с корреспонденцией на московской таможне, прежде чем курьер отправился в Ригу. Сотрудникам АРА разрешили присутствовать при досмотре. Как и предполагали советские власти, внутри оказалась контрабанда: золотые и серебряные предметы, бриллианты, меха, ковры, картины, гобелены. Также были обнаружены десятки инкрустированных драгоценными камнями золотых табакерок XVIII века, принадлежавших теще Чайлдса.
Чайлдс в это время был в Москве. На следующее утро Хэскелл вызвал его и потребовал объяснений. Испугавшись, Чайлдс солгал начальнику и сказал, что понятия не имел, что лежит в посылке, которую мать Георгины попросила переслать одному господину из Лондона. Впоследствии в своих мемуарах Чайлдс признал, что понимал, что делает, и посетовал, что не принял во внимание приснившийся ему за несколько дней до разоблачения сон, в котором власти нашли и реквизировали коллекцию Матильды. Все до последнего предмета было конфисковано и никогда не возвращено владельцам. В свете скандала Чайлдс вынужден был подать в отставку. Он был не единственным. Обвинения также коснулись Варена, Ван Арсдейла Тернера и Эрла Доджа, которые работали в московском Синем доме. Всем им пришлось уволиться.
Инцидент выставил АРА в ужасном свете и предоставил советским властям доказательства нечистоплотности американцев, которые они давно искали. В “Известиях” опубликовали статью “Как они помогают”, в которой АРА фактически назвали прикрытием для вывоза из Советской России культурных ценностей на сумму в несколько триллионов рублей. “Так ведут себя представители «цивилизованной» Америки и «варварской» России. Так «богатая» Америка использует «бедную» Россию”[374].
Хэскелл и Куинн занялись устранением последствий инцидента. Всего было уволено и выслано четыре человека, и АРА пыталась убедить советское правительство, что контрабандой занимались лишь несколько неблагонадежных сотрудников организации. Их усилия не прошли даром: через несколько дней Ландер опубликовал в “Известиях” короткую заметку, в которой поблагодарил Хэскелла и Куинна за помощь с разоблачением контрабандистов и отметил, что преступления этих людей не должны никоим образом запятнать образ АРА, деятельность которой в России по-прежнему заслуживает похвалы[375].
Илл. 50. Лучшие дни. Еще не посрамленный Чайлдс (в центре) инспектирует Студенческую столовую № 2
Пристыженный и оскандаленный, Чайлдс вернулся в Казань и попытался найти предлог для отъезда из России. Он уговорил окружного врача Джона Кокса написать письмо “для предъявления по требованию” и засвидетельствовать, что после тщательного осмотра он пришел к выводу, что Чайлдс страдает от утомления и нервного истощения, вызванного напряженной работой, и рекомендует Чайлдсу покинуть Россию для длительного отдыха.
Получив письмо от Кокса, и декабря Чайлдс сообщил казанским коллегам, что увольняется по состоянию здоровья, а его место займет Джон Бойд. Он поблагодарил всех за работу, похвалил за достижения и сказал, что никогда не забудет героизм жителей Татарской республики.
Чайлдса завалили благодарностями. Со всей республики приходили письма, в которых ему говорили спасибо за работу. Члены Сарапульского комитета помощи прислали ему “теплое пролетарское «спасибо» и сердечные пожелания дальнейших успехов в работе на благо человечества”[376]. Некоторые из сотрудников местного отделения признали, что сначала относились к американцам скептически, но энергия, человечность и самоотверженность Чайлдса быстро заставили их отбросить все сомнения на его счет. Они отметили, что он “прислушивался к страданиям совершенно незнакомых людей”[377]. Опечаленные потерей “человека, которого сотни тысяч детей, питавшихся в АРА, всегда будут вспоминать с благодарностью”[378], они сказали, что никогда его не забудут. Чайлдсу устроили прощальный банкет, на котором ему на память подарили национальный татарский костюм – шелковый халат, расшитую жемчугом тюбетейку и роскошные узорчатые сапоги. Вечером 20 декабря они с Георгиной отправились на вокзал, прощаясь со всеми со слезами на глазах.
Приехав в Петроград в Сочельник, они отправились прямиком к матери Георгины, которую обнаружили в ужасном состоянии. Она ютилась в тесной неотапливаемой квартирке и едва выживала на крохах хлеба, масла и кофе. Ее нервы совсем расшатались, и Чайлдс опасался, что ее ждет срыв. Он отвел жену и тещу на рождественский ужин в пустынный ресторан, где они обсудили отъезд из России. 3 января 1923 года Чайлдс и Георгина сели в поезд, следующий в Хельсинки. Поскольку Матильда еще не получила выездную визу, они решили, что она последует за ними при первой возможности. Прощаться было тяжело, особенно Георгине, но Чайлдс вздохнул с облегчением, когда они пересекли границу. “После 16 месяцев в России, – писал он матери, – Финляндия кажется раем. Нервы у меня ни к черту”[379]. Он ни словом не обмолвился о таможенном скандале в своих письмах домой. Ему было слишком стыдно. Вместо этого он написал матери, что уволился из АРА, чтобы помочь Георгине с матерью покинуть Россию. Решение далось ему нелегко, и все же он считает, что поступил правильно, тем более что состояние его здоровья оставляет желать лучшего и он боится, что не вынесет еще одной российской зимы. Он признавал, что не знает, куда податься дальше. Все пребывало в подвешенном состоянии. Георгина терзалась из-за разлуки с матерью. Она сходила с ума от беспокойства – несомненно чувствуя себя виноватой за то, что оставила мать одну, – и Чайлдс никак не мог ее успокоить. В конце февраля Матильда приехала к ним в Берлин. Их воссоединение было необыкновенно радостным.
Они отвезли Матильду к друзьям в Висбаден и стали готовиться к отъезду в Англию, а затем в Америку, но у Чайлдса вдруг воспалился аппендикс. Понадобилась срочная операция. Его выписали из больницы лишь в конце марта. Хотя ему не терпелось познакомить Георгину с родителями, возвращение в Линчберг казалось ему признанием своего поражения. Не успели они отправиться в долгий путь домой, как он принялся искать работу, которая позволит ему вернуться в Россию.
Новые проблемы не заставили себя ждать. На встрече 6 ноября 1922 года Каменев сообщил Хэскеллу, что советское правительство планирует в грядущие месяцы экспортировать зерна на сумму 50 миллионов долларов[380]. Мысль о продаже зерна за границу в разгар голода появилась еще в августе – ее в своем докладе предложил Василий Михайловский, известный демограф и директор статистического отдела Моссовета. Он утверждал, что после следующего урожая, вероятно, появятся излишки зерна, которые стоит экспортировать, чтобы заработать деньги на покупку фабричных товаров для продажи на российском розничном рынке или приобретение станков и оборудования, необходимого для модернизации разоренной промышленности. В советском правительстве вспыхнули споры по вопросу о том, насколько целесообразно продавать продовольствие за границу, пока миллионы людей голодают и страна зависит от иностранной помощи, но установить торговые отношения и привлечь западные кредиты на конференциях в Генуе и Гааге не получилось, а отрицать тот факт, что мировая революция вряд ли произойдет, стало невозможно, и потому советскому государству пришлось искать новые способы двигаться вперед.
В ноябре на Четвертом конгрессе Коммунистического интернационала Ленин сказал делегатам, что тяжелая промышленность, которая имеет первостепенное значение для Советской России, нуждается в государственных субсидиях. “Если мы их не найдем, то мы, как цивилизованное государство, – я уже не говорю, как социалистическое, – погибли”[381]. Через три дня после того, как Каменев впервые сообщил новость Хэскеллу, он добавил, что советское правительство, конечно, откажется от экспорта зерна, если Соединенные Штаты предоставят стране кредиты, и даже предположил, что в качестве залога можно использовать королевские регалии Романовых.
Услышав об этом, Гувер пришел в ярость. 18 ноября он написал Хэскеллу: “АРА <…> должна выступить против бесчеловечной правительственной политики экспорта продовольствия в ущерб голодающим ради обеспечения [страны] сырьем и оборудованием для улучшения экономического положения выживших. Любое подобное действие возлагает на правительство прямую ответственность за гибель миллионов людей”[382]. Если индустриализация требовала принесения в жертву такого количества невинных жизней, Гувер считал, что России лучше остаться традиционной аграрной страной.