Дуглас Смит – Российская миссия. Забытая история о том, как Америка спасла Советский Союз от гибели (страница 36)
Затем все изменилось. Ее звали Полина Жирнова. Они познакомились в конце июля, когда она пришла преподавать ему русский. “Дорогие мои, – написал он, сразу став другим человеком, – прежде всего хочу сообщить вам, что дела у меня идут превосходно. Дни напролет я счастлив, пребываю в добром здравии и чувствую себя готовым к новым начинаниям”[323]. Он сказал родителям: “Я нашел хорошенькую азбуку, которая говорит исключительно на русском и, кажется, симпатизирует мне не меньше, чем я симпатизирую ей, а мне она весьма симпатична”[324]. Он устроил, чтобы ее стали снабжать продовольственными посылками.
Вскоре Гарольд и Полина стали неразлучны. Все время они проводили вместе: по выходным гуляли в парках в Москве и Подмосковье, где устраивали пикники, купались и катались на лодках. Вечерами они посещали ужины с “бывшими графинями, княжнами или кем-то в этом духе”[325], как писал он сам. До поздней ночи они вели беседы за чаем, а иногда ходили на балет и затем отправлялись в гости к друзьям, где вино лилось рекой. Поздние сборища утомляли Флеминга: “Эти русские убивают меня своим полуночничеством”[326]. Из любви к фотографии он купил две камеры –
Впрочем, был один аспект московской жизни, который Флемингу не нравился, и это российская рабочая этика. Вскоре после приезда он нанял чертежника, которому велел каждый день приходить на работу ровно в 9 утра. “Конечно, – ответил чертежник, – вот так нас и эксплуатируют капиталисты”. Неудивительно, что Флеминг с ним не сработался: через несколько недель чертежника пришлось уволить. “Я собираюсь внедрить несколько способов контроля работы машинисток, – писал он родителям. – Среди неторопливых, медлительных, мечтательных бездельников они хуже всех. Стоит кому-нибудь подойти к двери, как все машинки затихают; стоит начать ругать одну из них или разъяснять ей суть новой задачи, как все машинки во всем отделении перестают печатать <…> Похоже, они считают коллег семьей, а рабочие часы – развлечением”[327]. Впрочем, он довольно быстро сколотил небольшую команду из двух чертежников и четырех машинисток, “которые дрожали, заслышав [его] шепот”. Теперь работа спорилась. Его личная и профессиональная жизнь пришли в гармонию. “Полагаю, я не прочь остаться в России на пару лет <…> Все идет великолепно, и мне в жизни не было так хорошо”[328].
Глава 16
Венчание в Исаакиевском соборе
Вскоре после возвращения в Казань Чайлдс снова уехал в инспекционную поездку по двум новым территориям – Вотской автономной области[329] и Пермской губернии, – после включения которых Казанский округ стал обслуживать около 4,5 миллиона человек и 230 тысяч квадратных километров. 19 июля Чайлдс, Симеон и шофер Анатолий отправились в путь на “кадиллаке”. “Подобно непроезжим дорогам на западе Америки, дорогу, по которой мы ехали, порой было трудно различить в зарослях травы, – отметил Чайлдс в дневнике. – Часто нам было легче ориентироваться по телеграфным столбам, чем по следам, оставленным прошлыми путешественниками”[330].
Через два дня они остановились в селе Каракулино, находящемся на Каме в Пермской губернии. Чайлдс встретился с молодым человеком, очевидно секретарем уездного совета, и спросил его, как обстоит ситуация с продовольствием и насколько хорошо идет гуманитарная операция. Ему хотелось знать, понимают ли крестьяне, кто именно им помогает и откуда поступают продукты. Но чиновник сообщил Чайлдсу, что нет никакого смысла сообщать крестьянам, что продовольствие приходит из Америки, потому что крестьяне не имеют представления ни об Америке, ни о любых других местах за пределами их маленького мирка. Его слова подтвердили наблюдения Чайлдса:
На основе взаимодействия с российскими крестьянами я могу сказать, что простые русские люди в массе своей невежественны, но я все сильнее сомневаюсь, что человек, не бывавший в России, может в полной мере осознать масштабы этого невежества. Порой после разговора с ними складывается впечатление, что они немногим лучше животных, и все же они проявляют такие глубокие человеческие чувства, что неизбежно напрашивается вывод, что, получив возможность, которой заслуживает каждый человек, но в которой так долго отказывали русским, они непременно покажут, на что они способны[331].
Если и считать это комплиментом, то выражен он весьма неловко.
Большинство советских чиновников полагали, что крестьянам известно, откуда приходит помощь и кто их спасает, и власти опасались, что из-за этого крестьяне составят слишком высокое мнение о далеких благодетелях. Тем летом жители села Большая Глушица в Самарской губернии отправили в губисполком письмо, явно составленное под диктовку властей: “Советская власть дала нам озимое и яровое зерно, наша народная власть призвала американскую помощь; мы благодарны родной нашей власти за приглашение и обещаем на нашей советской земле обойтись без помощи заграничной буржуазии в дальнейшем, о чем просим передать товарищу Ленину”[332].
Советские власти посылали огромное количество заводских рабочих, состоящих в ВКП(б), в сельскую местность, где работала АРА, чтобы наблюдать за политическими настроениями крестьян и противостоять любому выражению благодарности американцам. Высказывались мнения, что американцы хотят не просто накормить голодных, но и провести их идеологическую обработку:
Рекламное дело, которое свойственно американцам, меня не возмущает, – писал советский чиновник из Татарской республики Карлу Ландеру, – но реклама ради рекламы, это уже совсем другое. Мне лично до смерти надоели их версии, что помощь является даром американского народа и первую благодарность за эту помощь заслуживает г-н Гувер; недаром они привезли из Москвы 3000 портретов г-на Гувера для их распространения. Это, очевидно, они привезли взамен сокращения пайков, но напрасно они полагают, что голодные дети будут сыты, глядя на эти портреты, хотя бы и г-на Гувера[333].
Из Каракулино Чайлдс отправился в Сарапул, стоящий ниже по течению Камы. Вскоре он отметил, что люди там находятся в “весьма отчаянном положении”[334]. В городе проживало 236 тысяч человек, из которых почти 75 тысяч получали помощь от АРА или – реже – от советского правительства. Но этого было мало: более 45 тысяч детей испытывали острую нужду, но не получали поддержки. Этим несчастным оставалось только умирать с голоду. Русский председатель местного комитета АРА, который также занимал пост председателя уездного совета, обратился к Чайлдсу с просьбой осенью кормить хотя бы часть взрослого населения Сарапула. В ходе поездки Чайлдс слышал подобные просьбы во многих городах, но каждый раз ему приходилось давать людям один и тот же ответ: АРА прекращает питание взрослых 31 августа. Как ни печально, Чайлдс “не мог ему ничего обещать”[335].
Из Сарапула они двинулись на восток, от речного простора в предгорья Урала. Здесь деревни напоминали Чайлдсу городки в американских Скалистых горах, а величественные сосновые и еловые леса поднимали ему настроение. 23 июля он добрался до Перми. Встретившись с чиновниками и представителями АРА, Чайлдс и Симеон поужинали в одном из городских ресторанов: на столе были суп, телятина, белый и черный хлеб, бутылка вина и мороженое. Заплатить за это пришлось 18 миллионов рублей, что по тем временам было немногим меньше 5 долларов. После ужина они прогулялись и зашли в небольшой парк, где оркестр играл классическую музыку. Высокомерному Чайлдсу это понравилось: ему показалось, что музыка “гораздо лучше”, чем можно услышать в подобном американском городке, “где гремит на всю округу дребезжащий регтайм, если его вообще можно назвать музыкой”[336].
Поездка убедила Чайлдса, что, хотя в Татарской республике голод удалось взять под контроль, в двух новых регионах ситуация ужасная – гораздо более серьезная, чем ранее в татарских селах. Помощь здесь оказывалась в недостаточном объеме. Значительная часть посевного зерна, судя по всему, была съедена, а это не сулило ничего хорошего грядущей зимой. Прежде чем измениться к лучшему, положение не могло не стать существенно хуже. Несмотря на мрачную картину, 29 июля Чайдлс написал матери с парохода “Печерец”, что ему очень нравятся такие поездки, которые, несмотря на физические неудобства, всегда были “увлекательны” и полны “откровений”. Они питали его жажду странствий. “Я стал настоящим кочевым цыганом и уже не знаю, смогу ли когда-нибудь обосноваться на одном месте”[337]. Он так нигде и не осел почти до самого конца своей долгой жизни.
Вернувшись в Казань, Чайлдс написал отчет о поездке и постирал одежду, а затем отправился к Георгине в Петроград. Вечером 10 августа он отправил ей из Москвы телеграмму, в которой просил встречать его на вокзале на следующий день в и часов. “С огромной любовью и поцелуями, Ривз”. Той ночью в поезде он написал матери письмо, чтобы в очередной раз объяснить свое решение. Четыре года Георгина с матерью жили “в маленьком аду на земле”, сказал он, а глубина чувств и смелость характера его невесты проявляются в том, что она идет на риск, не желая ставить крест на их отношениях. Учитывая ее согласие выйти за него замуж, угроза “инквизиции” со стороны ГПУ была вполне реальной, и нельзя было забывать о возможности более серьезных наказаний.