Дуглас Смит – Российская миссия. Забытая история о том, как Америка спасла Советский Союз от гибели (страница 38)
На позицию Голдера влияли частые встречи с Карлом Радеком, который к тому времени перестал быть главным критиком американцев. По свидетельству Голдера, они с Радеком “довольно близко сошлись” за ужинами в Розовом доме. Снабжая Радека книгами по американской политике и культуре, Голдер убедил себя, что ему удалось смягчить взгляды старого коммуниста. Дружба с Радеком – и высказывания других высокопоставленных чиновников, включая члена Политбюро Алексея Рыкова, занимавшего пост председателя Высшего совета народного хозяйства, о преимуществах использования американского капитала для развития ключевых регионов страны – заставили Голдера поверить, что советское правительство отошло от коммунизма навсегда.
Однако взгляды Голдера изменились не только благодаря его прочтению сложившейся политической ситуации. Голдеру было больно смотреть на страдания родной страны, и он хотел увидеть ее возрождение. 5 ноября, накануне отъезда из Лондона в Россию, он написал коллеге из Стэнфорда, что радуется возвращению не больше, чем “путешествию в ад”. “Жизнь здесь тяжела, уныла и безнадежна, – писал он через две недели из Москвы. – Чем ближе мы были к России, тем острее я чувствовал тоску. Печаль, уныние, подавленность, упадок духа повсюду”[348]. Он пытался подавить в себе порыв к состраданию и взглянуть на ситуацию с отстраненностью интеллектуала: “Но все это интересно с точки зрения социальной науки. Это жестокий социальный эксперимент[349].
В начале осени между московским руководством АРА и советскими лидерами установились хорошие отношения. 8 сентября в “Правде” опубликовали интервью с Хэскеллом, в котором он хвалил советское правительство за лояльность, особенно отмечая “честность и порядочность русских граждан”[350]. Четыре дня спустя советское правительство создало Центральную комиссию по борьбе с последствиями голода (Поел едгол), тем самым возвестив о выходе на новый этап, который предполагал поддержку людей в пострадавших районах после победы над голодом. 16 сентября “Известия” провозгласили: “Хребет голода сломан”[351]. В том же месяце было приведено в исполнение решение прекратить питание взрослых и сосредоточиться на кормлении наиболее нуждающихся детей, принятое 30 июля на совещании руководителей АРА в Нью-Йорке. Планировалось, что АРА проведет небольшую операцию зимой и покинет Россию перед сбором урожая 1923 года.
Если из Москвы казалось, что миссия добилась успеха, в зоне голода складывалось совершенно иное впечатление. Из Пугачевского уезда докладывали о гибели посевов. Местный советский представитель при АРА в том же месяце сказал Сирилу Куинну, что ситуация хуже, чем годом ранее, и попросил не сокращать масштабы операции. Один сотрудник гуманитарной миссии описал увиденное в Пугачеве словом “холокост”[352]. Советское руководство, однако, и слышать не желало такие негативные оценки. Москва хотела, чтобы с голодом было покончено, и сообщала о победе над ним.
В честь годовщины работы АРА в России правительство устроило банкет, на котором выступали танцоры Большого театра и квартет Страдивари. Ландер, сменивший Эйдука на посту полномочного представителя советского правительства при АРА, поднялся, чтобы от имени голодающих масс поблагодарить организацию за спасение миллионов жизней и отдать должное “честной и энергичной” работе американцев, из которых на банкете присутствовало около пятидесяти человек. В ответ Хэскелл поблагодарил советских руководителей, особенно сидевших за столом Льва Каменева, всегда делавшего все возможное, чтобы помочь Хэскеллу в его начинаниях, и “товарища Дзержинского, которому миллионы [людей] были обязаны жизнью”, поскольку он сумел разрешить железнодорожный кризис, возникший весной. Затем Хэскелл выразил надежду, что опыт прошлого года приведет к установлению нормальных отношений между странами, поскольку у русских в Америке много друзей, включая Гувера, а российский и американский народы имеют много общего. “Это две единственные в мире нации, которые должны быть в единении, – сообщали «Известия», – и он не видит причин, которые могли бы помешать этому”[353]. Подняв бокал, Хэскелл, к огромному удовольствию хозяев, заявил: “Ни одна нация в мире не относится с большим уважением и любовью к русским, как американцы”[354]. Банкет продолжался в этой теплой атмосфере до пяти утра, пока Хэскелл и последние гости не допили свой кофе. Казалось, все ушли домой довольными.
Не успели сердечные благодарности Ландера слететь с его губ, как советское правительство принялось закручивать гайки. 1 октября Ландер отправил Хэскеллу письмо, в котором изложил новые правила работы иностранных гуманитарных миссий в России. Отныне иностранные организации должны были покрывать часть расходов на распределение помощи, которые ранее брало на себя советское правительство; иностранным миссиям лишь в крайних случаях разрешалось открывать кухни там, где уже работали советские столовые; распределение одежды и помощи среди студентов, преподавателей и ученых вверялось советскому правительству и передавалось под контроль Последгола. Наконец, все расходы, связанные с таможенной обработкой и транспортировкой отдельных продовольственных посылок, ложились на плечи получателей, а не советского государства.
Хэскелл пришел в ярость. Он вполне обоснованно посчитал новые условия нарушением Рижского договора и попыткой ограничить деятельность АРА в такой степени, чтобы сделать работу организации в России невозможной. В своем письме он потребовал ответов на два вопроса: намерено ли правительство прекратить продовольственную программу в текущей форме? Намерено ли правительство отныне пренебрегать условиями подписанного Рижского договора? Хэскелл пригрозил, что, если страна более не нуждается в помощи АРА, американцы немедленно остановят свою деятельность, соберут вещи и при первой возможности уедут домой. Он сказал, что будет ждать ответа к полудню 4 октября. Хэскелл сообщил о письме Ландера в лондонское отделение и назвал изменения “попыткой Коммунистической партии полностью нансенизировать [то есть нейтрализовать] АРА”. Он добавил, что любой отход от Рижского договора будет “фатальной ошибкой”.
Ландер пошел на попятную. Он явился к Хэскеллу с извинениями и сказал, что между ними возникло недопонимание. Письмо было написано в спешке, “по окончании рабочего дня”, и ни одно из содержащихся в нем положений не относится к АРА. Ландер заверил Хэскелла, что Рижский договор остается в силе и никакие его условия не будут меняться без предварительной взаимной договоренности АРА и советского правительства[355].
Хэскелл наивно поверил, что АРА победила и вопрос решен, но советское руководство на этом не остановилось. К концу месяца правительство отказалось от данного Хэскеллу слова не распространять на АРА действие ограничений, перечисленных в письме Ландера. 31 октября был издан приказ, устанавливающий новые правила работы иностранных кухонь и нацеленный на закрытие как можно большего их числа. Все иностранное продовольствие было приказано передавать советским учреждениям, которые должны были распределять его среди нуждающихся. Хэскелл снова направил жалобу Ландеру. На этот раз ответа он не получил.
Пока советское правительство ужесточало свою кампанию против иностранной гуманитарной помощи, люди страдали. Новости о том, что АРА вытесняют из России, расстроили многих. В том месяце русский инспектор АРА Червяков написал о посещении Бурзян-Тангауровского кантона Башкирии: “При ликвидации работ АРА на каждом шагу, в каждой деревне можно было видеть картины отчаяния бедняков при известии о закрытых столовых. <…> Стоило сообщить им новость, как они тотчас же начинали плакать и молили о дальнейшей помощи”[356].
Глава 18
Оренбург
10 сентября Гарольд Флеминг сел на поезд, следующий из Москвы в Оренбург. С собой у него был большой запас пленки, выжимки из статистики по зерновым и карта железной дороги – огромное полотно размером три на полметра, которое чертежник подготовил специально для него, отметив все промежуточные станции. Флеминга отправили с проверкой в оренбургское отделение, которое готовилось к закрытию. Он был рад отправиться в поездку и впервые посетить Азию. Его тревожила лишь Полина, которая болела лихорадкой. За неделю до его отъезда ее состояние так сильно ухудшилось, что Флемингу пришлось взять у Хэскелла автомобиль, чтобы отвезти ее в больницу. Он надеялся, что без него с ней все будет в порядке.
Флеминг путешествовал с комфортом, в чистом и просторном спальном вагоне, а снаружи целые армии сирот цеплялись за буферы и забирались на крышу, несмотря на все попытки караульных их отогнать.
Илл. 49. Одна из множества сирот, брошенных на произвол судьбы
В отличие от американских скорых поездов, к которым привык Флеминг, этот состав двигался неспешно, словно часть какого-то “каравана”. На станциях Пензенской губернии крестьяне продавали молоко, яблоки и арбузы, а вокзал Сызрани, стоящей на Волге в одном из самых пострадавших от голода регионов, все еще был полон беженцев. В Самаре Флеминг сделал пересадку, и вместе с ним в купе зашла группа русских. Узнав, что он работает в АРА, они принялись расхваливать американское сгущенное молоко. Флеминг развлекал их рассказами о чудесах нью-йоркского метро. Чем дальше на восток они продвигались, тем очевиднее становились свидетельства голода. Через три с половиной дня Флеминг наконец добрался до Оренбурга, расположенного более чем в 1400 километрах к юго-востоку от Москвы, в тени Уральских гор, неподалеку от границы с современным Казахстаном. На вокзале толпились замызганные беженцы. Зрелище было ужасно. Флемингу казалось, что он очутился в унылом приграничном городке Дикого Запада, и вспоминались картины из повести Марка Твена “Налегке”. Он упал духом. Более тоскливого места он и представить себе не мог[357].