Дуглас Смит – Российская миссия. Забытая история о том, как Америка спасла Советский Союз от гибели (страница 27)
Критика Семашко подтолкнула врача и поэта-любителя Льва Василевского провести собственное исследование людоедства. По мнению Василевского, проблема была слишком серьезна, чтобы отмахнуться от нее или отдать ее на откуп беспринципным репортерам. Нужно было установить истину и наказать виновных, а в случае невменяемости – отправить их в специализированное учреждение. Василевский решил провести серьезное расследование, побеседовать с врачами, государственными и местными чиновниками и изучить материалы, собранные самарским “Музеем голода”, который двое местных ученых основали, чтобы документировать ужасы голода и способствовать просвещению общественности. В музейных коллекциях хранилась серия жутких фотографий людоедов, как правило снятых вместе с фрагментами тел, которые были найдены у них при аресте.
Фотографии голодающих крестьян и людоедов также демонстрировались на разных государственных выставках, которые знакомили людей с ужасами голода[245].
Илл. 34. Три арестованных за людоедство женщины с вещественными доказательствами преступления
В 1922 году Василевский опубликовал на основании своих исследований брошюру “Жуткая летопись голода (самоубийства и антропофагия)”. Скупым языком он составил леденящий душу каталог убийств, насилия, безумия и неописуемых страданий. Он цитировал башкирскую версию “Известий”: “В кантонах очень часты случаи употребления человеческого мяса. Доведенные до одичания голодные люди режут своих детей и едят. Едят трупы умерших от голода”[246]. Василевский также привел слова чиновника из села Большая Глушица в Пугачевском уезде, который выразил опасение, что теперь всем “грозит полное людоедство”[247]. По свидетельству Василевского, случаи каннибализма исчислялись сотнями, и он предполагал, что их количество будет расти по мере усугубления голода и ослабления табу на поедание человеческой плоти. Именно опасение “психологической инфекции” заставило Василевского опубликовать свое исследование, поместив на первую страницу предупреждение, что его не стоит распространять в зоне голода: он опасался, что читатели сделают неверные выводы из его работы. Среди случаев, описанных в “Жуткой летописи”, была история трех подростков из Уфимской губернии. Прежде чем их поймали, они заманивали маленьких детей в стоящую на отшибе избу, душили, разрубали тела на части, варили и съедали. Власти не смогли установить точное число их жертв. Подростков отправили в специализированное учреждение для малолетних преступников, где надзиратели разделили их из страха, что они продолжат совершать преступления, пребывая в заключении.
Василевский побеседовал с врачом, который проводил собственное исследование. Тот счел этот случай особенно тревожным. Оказалось, что у троих заключенных дома было достаточно еды, а потому они занялись своими жуткими делами из чистого любопытства. На допросах они казались нормальными, спокойными и даже вежливыми, но он не сомневался, что их “помешательство достигло критической стадии, и надежды на выздоровление уже не было”.
Их случай напомнил Василевскому о прочитанном в курской газете: “Люди перестали быть людьми. Потухли человеческие чувства, проснулся зверь, не имеющий разума и жалости”[248]. Хотя Василевскому пришлось с этим согласиться, он настаивал, что происходящее было не проявлением русского характера, а закономерным результатом долгих лет страданий и мук. В этом Василевский был прав. Случаи каннибализма наблюдались во время голода в других частях света, например в Ирландии времен Конфедерации XVII века и в Китае периода Большого скачка при Мао.
Примерно в одно время с брошюрой Василевского Самарское государственное книжное издательство выпустило “Книгу о голоде”, гораздо более полную работу, в которую вошли официальные документы – телеграммы, письма, фотографии, протоколы допросов и милицейские сводки, – страшным образом описывающие множество случаев убийств, самоубийств и каннибализма.
В подробностях был изложен случай 56-летнего неграмотного крестьянина Петра Мухина из села Ефимовка Бузулукского уезда. 12 января 1922 года, давая показания следователю Самарского губернского революционного трибунала Балтеру, он сказал, что его семья не ела с прошлогодней Пасхи.
Илл. 35. Трупоед Мухин Петр Капитонович
Сначала они питались травой, кониной, а затем стали есть кошек и собак. После этого им пришлось собирать кости и перемалывать их в пригодную для употребления пасту. Но затем закончилась и она, а животных в селе не осталось.
В нашем селе масса трупов, которые валяются по улицам или складываются в общественном амбаре. Я, Мухин, вечерком пробрался в амбар, взял труп мальчика лет семи. Я на салазках привез его домой, изрубил труп топором на мелкие части и вечером стали варить. Потом мы разбудили детей – Наталью 16 лет, Федора 12 лет и Афанасия 7 лет – и все вместе ели. За одни сутки мы съели весь труп, так что остались лишь одни кости. У нас в селе многие едят человеческое мясо, но это скрывают[249].
Вскоре после этого член сельсовета спросил у Мухина, правдивы ли слухи о том, что они ели человечину. Мухин сказал, что это правда, ведь в деревне многие ею питаются, хоть и не говорят об этом. Его привели в сельсовет на допрос. “Вкус мяса мы в настоящее время не помним, так как ели мы человеческое мясо в состоянии беспамятства. У нас никогда не было случая, чтобы с целью получить человеческое мясо кого-либо убивали. У нас полно трупов, и мы никогда не думали даже о том, чтобы убить кого-либо. Больше я показать вам ничего не могу… [250]
В тот же день Балтер допросил 28-летнего зятя Мухина, Прокофия, бывшего красноармейца. Он сказал Балтеру, что за неделю до того, как он начал есть человечину, ему пришлось за 10 дней похоронить деда, отца и мать. Все они умерли от голода. Ранее, весной 1921 года, он похоронил своего единственного сына, который скончался от голода в возрасте двух лет. За неделю до Рождества беременная жена Прокофия Степанида принесла домой вареную человечину, которой с ней поделился отец, Петр Мухин, и они съели ее вместе с сестрой Прокофия Ефросиньей. Их троих арестовали и привели в сельсовет, куда принесли также фрагменты человеческих тел, обнаруженных у них дома.
Их три дня держали без еды, а затем отправили в Бузулук, до которого было четыре дня пути. По дороге их не кормили, поэтому они спросили у одного из сопровождающих, можно ли им съесть человечину. Он этого не позволил, потому что в документах она значилась уликой. Не послушав его, крестьяне все равно ее съели.
Самого Мухина, его дочь и зятя поместили в Бузулукский исправительно-трудовой дом, где в середине января их осмотрел психиатр из Самарского университета. По его мнению, ни один из них не демонстрировал “ни бреда, ни обманов чувств (галлюцинаций и иллюзий), маниакального возбуждения, меланхолического состояния и тому подобных картин душевного расстройства”[251]. Они не были ни сумасшедшими, ни невменяемыми, а пребывали в здравом уме. Один лишь голод заставил их заняться трупоедством, и они не представляли угрозы для общества. Они “представляли собою обычных нормальных субъектов, поставленных в исключительное внешнее условие, принудившее их к совершению актов античеловеческих и не свойственных нормальным проявлениям человеческой природы”[252]. Неизвестно, какая судьба постигла далее Мухина, его дочь и зятя.
Будничный тон, которым каннибалы описывали свои действия, весьма типичен. Согласно отчету инспектора АРА по Пугачевскому уезду Зворыкина, однажды отведав человеческой плоти, голодающие переставали считать трупоедство преступлением. Труп, лишенный души, становился пищей – либо для них, либо для “червей в земле”. Зворыкин отмечал: “Говорят об этом с каким-то тупым равнодушием и спокойствием, и порой кажется, что разговор идет о какой-нибудь дунайской селедке”[253]. В этом уезде трупоедство стало таким привычным делом, что крестьяне даже обратились к властям с просьбой его узаконить. Неудивительно, что такое творилось в Пугачевском уезде Самарской губернии. Эта часть Поволжья, куда входил и Бузулук, где жили Мухины, страдала особенно сильно. К июлю 1922 года численность ее населения сократилась с 491 тысячи до 179 тысяч человек: всего за два года более юо тысяч умерли от голода и болезней, 142 тысячи были эвакуированы государством и различными гуманитарными организациями, а еще около 70 тысяч просто исчезли без следа. Пугачевский уезд находился далеко от железных дорог, а потому был отрезан от внешнего мира и принужден выживать самостоятельно. Именно в таких местах отчаявшиеся жертвы голода обращались к каннибализму.
Но не все крестьяне готовы были принять судьбу и есть мертвецов. Утром 8 декабря 1921 года на хуторе Тананык в Бузулукском уезде группа из почти 50 негодующих крестьян на санях привезла тело жестоко убитого мужчины к дому товарища Головачева, который занимал должность председателя местного сельсовета. Крестьяне колотили в его дверь, пока он не вышел к ним, а затем потребовали, чтобы он дал им еды, ведь иначе им придется съесть окровавленный труп, который они бросили у порога. Неизвестно, что ответил Головачев и исполнили ли крестьяне свою угрозу[254]. Описавший этот случай милиционер добавил: “Преступное трупоедство случается все чаще”.