Дуглас Кеннеди – Жар предательства (страница 27)

Робин выглядела столь шокированной и разочарованной, когда я сказал по прибытии в Касабланку, что хочу вернуться домой. И я ее не осуждаю. Она вышла замуж за человека, с которым нельзя вступать в брак. За человека, который знает, что его жена слишком хороша для такого двуличного неудачника, как он.

Потом, через несколько страниц, мое изображение – я, обнаженная, на кровати в номере нашей гостиницы.

Потрясающий секс, как всегда. Когда мы сливаемся воедино, я забываю про свое двоякое отношение к ней, ко всему этому.

Я зажмурилась. Вот почему никогда не следует читать дневники своих возлюбленных.

Робин порой смотрит на меня, как на пятилетнего ребенка, который повыбрасывал из кроватки все свои игрушки. И это недалеко от истины.

Ну все, нужно закрыть дневник. Немедленно.

Сегодня она захвалила мои новые рисунки. От ее восторженных отзывов мне стало стыдно. Почему я чувствую себя ничтожеством, когда она восхищается моим мнимым талантом?

Еще один набросок на скорую руку с моим изображением: я стою на балконе нашего номера, смотрю вдаль.

Она уйдет, когда узнает. Нужно быть идиоткой, чтобы остаться. Я поскорблю о ней. Потом переверну страницу. И скажу себе, что это к лучшему. Потому что я не заслуживаю счастья. Я не в состоянии постичь, что значит нести ответственность за новую жизнь.

Выходит, Пол понимал, что, втайне от меня сделав вазэктомию, он зарядил ружье, которое в конечном итоге выстрелит ему в лицо.

Я даже не могу сказать, чего я хочу. Нет, на самом деле проблема в том, что я не могу сказать, чего я не хочу.

Как в случае с ребенком: заверил меня, что жаждет стать отцом, зная, что ребенок ему совсем не нужен.

Это место населено призраками моего прошлого. Здесь слишком многое напоминает о несбывшихся надеждах. Я должен вернуть Самиру в свою жизнь. Может, Ромэн Б. X. сумеет мне в этом помочь?

Кто такой Ромэн Б. X.? Ответ на этот вопрос я получила через пару минут, когда в нижней части одной из следующих страниц наткнулась на начерканное имя Ромэн Бен Хассан, рядом стоял адрес, тоже где-то в Касабланке 4е. Я рылась в памяти, пытаясь вспомнить, где раньше слышала это имя. Потом до меня дошло. С Бен Хассаном, который тоже был художником, Пол сдружился в тот год, когда жил в Касабланке. Марокканец, в котором текла также и французская кровь, он слыл сомнительным типом. Под его руководством Пол развлекался и частенько напивался. Мне повезло: под адресом я увидела номер телефона. Бен Хассан проживал в том же районе Касабланки, что и Самира. Была между ними какая-то связь? Разве Пол не упоминал мне – несколько недель назад, когда имя Бен Хассана всплыло в разговоре, – что он давно утратил координаты друга и с ним не общается? Еще одна ложь в довесок ко всем тем байкам, коими он меня потчевал.

И все же что-то меня смущало. Почему Пол забрал с собой свой последний уцелевший альбом, но не взял ни паспорт, ни одежду, ни какие-то другие личные вещи? Настораживало уже то, что он оставил свои бесценные карандаши и уголь. Ведь Пол никуда не ходил без блокнота и своих любимых французских карандашей, которые он придирчиво выбирал в нескольких лучших художественных салонах на Манхэттене. Что побудило его покинуть гостиницу только с одним альбомом? Сказалась травма, которую он себе нанес? Может, он получил сотрясение мозга или, по крайней мере, просто плохо соображал после того, как ударился головой о стену? Или дома у его подружки уже лежали его вещи и туалетные принадлежности? Но как они там оказались? Разве что в Буффало, когда она уезжала в Касабланку и они условились о встрече, он дал ей с собой чемодан, а потом только искал повод расстаться со мной, который сегодня я ему благополучно предоставила.

Ты только послушай себя! Что за бредовые мысли?..

Но как иначе объяснить его связь с этой женщиной? За три года, что мы были вместе, он никуда не ездил без меня, не считая трех двухдневных поездок в Нью-Йорк, в галерею, где выставлялись его работы. Несколько дней мы провели в Монреале, когда он принимал участие в коллективной выставке, которая проходила в Музее изящных искусств. Больше мы никуда не выезжали за пределы страны – ни по одному, ни вместе. Значит, любовница у него могла быть только в Буффало. И соответственно, познакомился он с ней в университете, где преподавал. Судя по фото, что я обнаружила в его дневнике, ей чуть за двадцать. Он подверг себя стерилизации, чтобы и она тоже не забеременела?

Стоп, стоп, стоп. Это тупиковый ход размышлений.

Но когда сталкиваешься с ложью – и при этом не имеешь возможности посмотреть в лицо человеку, который тебя обманул, – в голове рождаются самые безумные догадки.

Я солгала, когда сказала, что Симо, после того как угостил меня пахлавой, больше до самой Касабланки не произнес ни слова. Произнес. Одно слово:

– Полиция.

Впереди я увидела блокпост и двух полицейских, стоявших на середине дороги. Один из них направил луч мощного фонаря на обочину, требуя, чтобы мы остановились. О боже, полиции каким-то образом стало известно, что я ускользнула из отеля и бросилась в бега. Меня вернут в Эс-Сувейру и заставят предстать перед инспектором Муфадом, а его подозрения относительно меня укрепятся троекратно, поскольку я ослушалась его приказа и покинула город. Теперь он поставит у двери моего номера своего человека, который будет охранять меня до тех пор, пока суд не выдаст санкцию на изъятие у меня паспорта. Я стану его главной подозреваемой, и он будет заявлять в суде, что только виновный пытается скрыться от правосудия.

Но голос разума подсказывал, что Мира не решится меня предать. Иначе она и на себя навлечет большие неприятности. И к тому же, я была уверена, она из тех людей, которые держат свое слово.

Тем не менее нас остановили. Симо плотно сжал губы. Он глубоко затянулся сигаретой, его спина и плечи будто одеревенели. Яркий луч ударил в лобовое стекло, ослепив нас и заставив Симо тотчас же замедлить ход.

Он затормозил перед припаркованным полицейским автомобилем, затушил сигарету в забитой окурками пепельнице. В открытое окно я услышала треск полицейской рации. Луч фонаря запрыгал вокруг нашей машины, и в его свете я разглядела двух молодых полицейских в мешковатой форме. Они заметно оживились, когда во время своей ночной смены, в столь поздний час, увидели на заднем сиденье женщину, причем с Запада. Поток арабской речи. Симо вручил им свои документы, удостоверяющие личность, и водительские права. Один из полицейских исчез на долгие пять минут, потом вернулся и что-то долго обсуждал со своим коллегой. Этот офицер сосредоточил свое внимание на мне, сказав:

– Vos papiers, madame[74].

Свой паспорт я держала наготове и по первому требованию протянула его полицейскому. Вместе со своим напарником он долго изучал его, внимательно рассматривая каждую страничку. По большей части они были пусты – свидетельство того, сколь мало я знаю мир за пределами родной страны. Наконец полицейские открыли страничку, на которой стояла отметка о пересечении марокканской границы. Они внимательно рассматривали штамп, переговариваясь между собой. Потом полицейский постарше осведомился, говорю ли я по-французски. Я кивнула, и он сказал:

– Водитель утверждает, что вы наняли его как такси, чтобы он отвез вас в Касабланку. Это правда?

– Да, я заплатила ему именно за это.

– Почему вы путешествуете ночью?

Я ждала этого вопроса и заранее подготовила ответ:

– Мой муж завтра ранним рейсом прилетает в Касабланку. Я должна встретить его в аэропорту.

Потом полицейские исчезли вместе с моим паспортом. Я наблюдала, как они отошли к своей машине, закурили, передавая друг другу мой документ. Тем временем Симо тоже закурил. Я видела, что он, как и я, с нетерпением и страхом ждет исхода проверки. Я знала, что, если один из них возьмется за телефон – или за трещащую рацию в полицейском автомобиле – и станет проверять сведения о моей личности, мне несдобровать. Прошло целых пять минут. Полицейский постарше открыл дверцу машины. Ну вот… начало конца. Но он вытащил бутылку воды. Они снова о чем-то заговорили. Потом он подошел к нам, постучал по окну с моей стороны. Я опустила стекло.

– Donc, madame…[75]

Полицейский вернул мне паспорт.

– Bon voyage à Casa…[76]

Он кивнул Симо, отсалютовал мне, и мы покатили в ночь.

Спустя пару минут после того, как мы отъехали от блокпоста, Симо испустил протяжный выдох. Догадался ли он, что я в бегах? Меня вдруг одолела смертельная усталость. Сказался стресс последних нескольких минут. А также поздний час, крайне напряженный день. Я вытянулась на заднем сиденье, стараясь лечь так, чтобы выпирающие пружины не впивались в тело, и отключилась. Несколько раз я просыпалась от тряски на ухабах, ведь амортизаторы в машине были плохие, но, изнуренная до крайности, тут же снова проваливалась в забытье. В конце концов меня разбудили резкий толчок рванувшей в сторону машины, рев животного и еще более громкий вопль автомобильного сигнала. Мы находились на городской улице с высокими многоквартирными жилыми зданиями, заслонявшими горизонт. Других машин, кроме нашей, на дороге не было, зато прямо перед нами стояла телега, запряженная ослом. Мужчина в джеллабе пытался сдвинуть осла с места, но тот не повиновался, перегораживая дорогу. Погонщик бил его кнутом, но упрямое животное даже боль не пугала. Симо – на узкой улице он не мог объехать телегу с ослом – нетерпеливо сигналил. Хоть и в сознании, но все еще сонная, я посмотрела на часы: без нескольких минут шесть. Ночное небо светлело. Не сразу я сообразила, что мы уже приехали в Касабланку.