Дуглас Кеннеди – Послеполуденная Изабель (страница 37)

Ребекка не была бы Ребеккой, если бы не стала непревзойденным экспертом во всем, что касалось пренатального периода. Она твердо решила, что беременность и роды пройдут без сучка и задоринки. Что, несомненно, и произошло. Ни капли алкоголя – даже когда в последнем триместре врач сказал ей, что бокал красного вина время от времени может принести желанную разрядку в условиях жесткой диеты, на которую она себя обрекла. Она прочитала, должно быть, два десятка книг на тему беременности, посещала занятия пренатальной йогой, которые, по ее словам, «стабилизировали работу чакр» и позволяли «найти освобождение от всех неизбежных катастрофических сценариев, которые прокручиваются в голове». Хотя не наблюдалось никаких признаков проблемной беременности или потенциальных будущих осложнений, она отказалась от секса на все время, пока носила нашего ребенка. Я пытался терпеливо убедить ее, что нет необходимости прибегать к таким крайностям. Но Ребекка была непреклонна и приводила множество оправданий – что не хочет рисковать, помнит о наших проблемах с зачатием, да и потерпеть-то осталось всего восемь месяцев.

Стиснув зубы, я принял обет целомудрия. Не желая никаких лишних волнений и поклявшись себе никогда больше не преступать границы дозволенного, как это случилось с Изабель в Бостоне, я сопротивлялся всем очевидным возможностям, которые Нью-Йорк предлагал на каждом углу. Точно так же я отказался от деловой поездки в Париж, потому что искушение увидеть Изабель было бы слишком велико. Единственным ответом, который я получил от нее, стала простая белая открытка с надписью в одну строчку: «Желаю тебе и твоей жене большого счастья в связи с предстоящим рождением вашего первого ребенка», и это говорило о том, что она больше не хочет никаких контактов. Я понял намек. И не высовывался. Дома я был надежным супругом и будущим отцом. А вне дома… была работа: лучшее убежище от непростых вопросов, пробуждающихся в четыре утра, которые следовало бы задать себе, но разум подсказывает, что лучше уклониться… по крайней мере, на данный момент.

Наш сын, Итан Калеб, родился в нью-йоркской больнице 15 января 1998 года. Его мать рожала без анестезии. Поверьте, это был ее выбор, не мой. Я пытался отговорить ее от такого экстремального, в духе XVIII века, подхода к родам, приводя доводы о том, что если бы она собиралась пломбировать корневой канал, то наверняка приняла бы укол новокаина в десны. Но Ребекка была непреклонна в том, что эпидуралка или какая-либо другая форма обезболивания не только «снизит чувственность опыта», но и поставит под угрозу жизнь и здоровье ребенка. Наблюдающий акушер сказал ей, что с медицинской точки зрения это нелогично, для ребенка безопаснее появиться на свет из утробы матери, не страдающей от невыносимой боли (неизбежной). Ребекка на то и Ребекка: она отказалась от всякого облегчения агонии. Я, разумеется, присутствовал при родах и был в ужасе от звуковых эффектов, производимых Ребеккой в родовых муках. В ужасе, потому что боль была эпической, чудовищной и совершенно ненужной. Итан появился на свет в сопровождении страданий. И завыл так же громко, как и его мать. Ребекка была так травмирована всем, что пришлось пережить, что поначалу была слишком слаба, чтобы держать ребенка. Я взял его на руки почти сразу после того, как перерезали пуповину и медсестра завернула его в белое махровое одеяло, сразу же пропитавшееся кровью плода. Итан был безутешен. На мой вопрос, не причиняю ли я ему боль, поскольку неправильно держу или еще что, она перевела взгляд на Ребекку, убедилась, что та нас не слышит (впала в измученный полусон), и прошептала мне:

– Так всегда бывает, когда мать отказывается от укола. Ребенок появляется расстроенным, потому что мать настрадалась. Но он успокоится и забудет, что все это когда-то было с ним.

Впервые прижав сына к себе, я был одновременно ошеломлен и напуган. Справлюсь ли я? Необъятность задачи, стоявшей передо мной, сводила с ума. Как и всепоглощающая любовь, которой я тотчас проникся к нему. Думая об этом, я хотел сказать ему: «Прости за трудный приход в жизнь. Я обещаю, что с этого момента она станет лучше».

Сама Ребекка тоже забыла травмирующий опыт родов, когда с чрезмерным усердием погрузилась в материнство. Она и слышать не хотела о посторонней помощи. Она переехала во вторую спальню, которую конечно же мы превратили в детскую, чтобы избавить меня от бессонных ночей. Я предложил свою помощь по выходным – когда мог себе позволить усталость и разделить бремя nuit blanche111. Но она была полна решимости сражаться в одиночку, даже если валилась с ног от недосыпа и была на грани истощения. Через шесть недель, когда пришло время возвращаться на работу в юридическую фирму, она объявила, что хочет взять еще один отпуск, чтобы провести «более важный этап раннего развития ребенка» дома с Итаном. Работодатели пошли ей навстречу – тем более что отпуск не оплачивался. Я поддержал ее решение, но в глубине души задавался вопросом, не является ли такое погружение в режиме 24/7 в жизнь нашего новорожденного сына опасным превышением родительских обязательств. Я знал, что, следуя этой логике рассуждений, ступаю на сложную территорию. Не получалось ли так, что я бросал вызов ее огромному материнскому инстинкту. Но в то же время я наблюдал, как в ней все заметнее проступает отклонение от нормы – она буквально день и ночь проводила с Итаном, спала в его комнате на раскладушке, которую притащила для себя. И, когда я попытался заговорить с ней об этом, намекнуть с подобающей мягкостью, что не нужно быть мамочкой нон-стоп, она отреагировала обвинительным гневом.

– Ты хочешь сказать, что я не должна безупречно исполнять эту роль?

Я возразил, что не стоит стремиться к идеалу в деле материнства; и, насколько я мог судить (по тем редким случаям, когда Ребекка разрешала мне проводить время с нашим сыном), первый родительский опыт – это грандиозная импровизация, и всему можно научиться на практике.

– Я с радостью готов взять на себя бессонные ночи по выходным, – повторял я в который раз. – Мне в радость побыть дома и посидеть с ребенком, если ты хочешь встретиться с друзьями, сходить в кино или театр. И нам действительно стоит нанять няню и как-нибудь вечером самим пойти куда-нибудь.

– И оставить его наедине с чужим человеком? Что за бредовая идея. Скажи мне, что ты просто несешь чушь.

Ее голос взвился от ярости. Я отступил.

Секс наконец-то вернулся в семейную рутину. Недель через десять после рождения Итана, до этого продержав меня на голодном пайке, она снова допустила меня к своему телу. Я чувствовал, что она отдается страсти лишь наполовину, а другая половина витает где-то еще. Я промолчал. Просто был счастлив снова заниматься любовью с Ребеккой. Это стало нормированным опытом – может, пару раз в неделю и еще более ускоренным. «Давай доставим друг другу удовольствие и покончим с этим». Мне следовало бы настоять на том, чтобы мы поговорили о странности нашей новой искрометной близости и о том, что для Ребекки существовал только Итан, Итан, Итан, что приобретало какой-то нездоровый оттенок. Но я опять промолчал. И еще глубже погрузился в работу. Могло показаться, что я принимаю idée fixe112 Ребекки. Я уклонился от любой возможности выразить свою озабоченность, потому что, исходя из недавнего опыта, знал, что такие комментарии приведут к нежелательной конфронтации. И я просто не хотел грузить себя этим.

Почти через девять месяцев после появления Итана в нашей жизни Ребекка встретилась с партнерами в своей фирме. Они согласились принять ее обратно. Она откликнулась на мое предложение найти дневную няню для Итана и проводила собеседования с той же строгостью, с какой ЦРУ, вероятно, отбирает тайных агентов в Восточной Европе. Ребекка вернулась к работе. Прежде чем она сделала этот большой шаг, мы побеседовали с несколькими потенциальными нянями и договорились нанять Розу – общительную, явно способную доминиканку лет тридцати пяти. Она нам как-то сразу приглянулась, и лично мне понравилось, что она тотчас оценила беспокойство Ребекки по поводу возвращения на работу и знала, как его приглушить. Снова в статусе адвоката, Ребекка все равно звонила Розе каждый час. К ее чести, Роза была фантастически терпелива со своим главным работодателем и частенько бросала мне шепотом: «Ваша жена не должна так волноваться насчет Итана… Чем спокойнее будет она, тем спокойнее будет ребенок». Судя по всему, теперь и она находила Ребекку чрезмерно властной. И все же между ними установился рабочий контакт. В свою очередь, в нашей личной жизни появилась упорядоченность. Ребекка стала спать по ночам в нашей постели. Раз в неделю, вечером, она выходила из дома. Один вечер в неделю мы устраивали то, что Ребекка называла нашим «свиданием», и ходили куда-нибудь поужинать или развлечься культурно, с последующим сексом. Я начал брать уроки французского три раза в неделю. Даниэлла, молодая женщина из Лиона, около тридцати, преподававшая в Нью-Йорке. Мы сработались. Я был (по ее словам) внимательным и скрупулезным учеником. Точно так же, как она – строгим учителем. Мы встречались по понедельникам, средам и четвергам в шесть вечера в моем офисе – хотя, если возникали неотложные дела по работе, она была очень гибкой в отношении переноса занятий. С самого начала я рассказал ей о том, что жил в Париже и на самом деле хочу довести свой французский до разумного уровня беглости. Я упорно трудился. Выполнял домашние задания. И ни словом не обмолвился Ребекке о том, что интенсивно изучаю французский язык. Я чувствовал, что она может подумать: «Он все еще не забыл ту женщину в Париже и хочет хотя бы так оставаться с ней на связи». Что в некотором смысле могло быть правдой. Поэтому я предпочитал помалкивать и держать учебники по французскому в офисе, а после урока мчаться домой и нянчиться с Итаном.