Дуглас Кеннеди – Послеполуденная Изабель (страница 28)
Сожалел ли я об утраченной неделе в Париже? Конечно. Я тосковал по жизни вдали от американской предсказуемости. Мне хотелось позавтракать в
Но всем нам свойственно редактировать такие манящие картинки, удаляя колючие моменты, подрывающие идеальную версию событий, которую мы проецируем в сознании. Вспомнить хотя бы, как каждый вечер в семь я уходил из ее квартиры, бродил по городу, одинокий и потерянный, безуспешно пытаясь не представлять себе Изабель дома с мужем и дочерью. Я цеплялся за этот образ всякий раз, когда чувствовал укол тоски по Парижу.
И вот теперь я любовался райской красотой Адирондакских гор, Ребеккой в гамаке под деревьями, погруженной в новый роман Джона Апдайка, и ловил себя на мысли: это хорошо.
Через десять дней Ребекка повезла меня по проселочным дорогам штата Нью-Йорк дальше на север Новой Англии, а затем обратно в Кембридж. Я снова открыл свою комнату в общежитии, и моя девушка сразу сказала, что мне необходимо приобрести достойную двуспальную кровать… если, конечно, мы собираемся поддерживать наши челночные отношения в ближайшие девятнадцать месяцев.
На следующий день мы отправились в мебельный магазин на Портер-сквер и выбрали довольно солидную кровать с изголовьем из красного дерева и прочным матрасом.
– Наша первая настоящая кровать, – сказала Ребекка после того, как я вручил ей чек на 335 долларов.
На протяжении следующих девяти месяцев, каждый второй уикэнд, Ребекка делила со мной эту кровать. Точно так же, как я бывал в ее постели в Йорквилле в другие выходные. Я научился маниакально отслеживать расписание междугородных автобусов «Грейхаунд», куда запрыгивал в 3:35 пополудни после окончания пятничных занятий и втискивался на обратный рейс в 6:46 вечера по воскресеньям. Ребекка прибывала на поезде «Амтрак» на Южный вокзал Бостона в первые минуты субботы, чтобы мы могли провести две ночи вместе, прежде чем отправлялась обратно в свой профессиональный мир в 5:15 вечера в воскресенье. Нас вполне устраивало то, что рабочую неделю мы проводим порознь. Удовольствие видеть друг друга после пяти дней разлуки компенсировало все неудобства. В наших отношениях выработался ритм. Два дня страсти и совместных радостей, а затем обратно, каждый в свой мир. Поскольку междугородные звонки между Нью-Йорком и Бостоном все еще были дорогостоящими, мы договорились о том, что каждый день Ребекка будет звонить мне из своего офиса на коммунальный телефон на этаже моего общежития. Второй курс юридической школы оказался еще более интенсивным. У меня не было никакой жизни, кроме лекций, самостоятельной учебы и выходных с Ребеккой. Она, в свою очередь, возмущалась возрастающим объемом работы, но, как только внесла первый взнос на кооператив прямо перед Рождеством, заметила с высокой долей иронии и смирения, что «обменяла профессиональную свободу на собственный небольшой сегмент нью-йоркского рынка недвижимости» (замечательную квартиру с двумя спальнями на восьмом этаже многоквартирного дома рядом с Вашингтон-сквер-парком).
В том году мы провели большую часть рождественских каникул в переезде на новое место и покупая мебель на ее рождественский бонус… Хотя именно Ребекка была одержима дизайном, решив, что ей нужен приглушенный стиль датского модерна. У нее был наметанный глаз в сочетании с потребностью в том, чтобы все детали интерьера были точно подобраны. В новогодние выходные я согласился полететь с ней в Омаху. Арктический холод, плоская пустынная местность, город в постиндустриальном упадке и оба родителя, стареющие хиппи, вполне довольные своей жизнью и отстраненно-приветливые. В их доме действительно царил общинный хаос, как будто любое ощущение порядка приравнивалось к конформистскому преступлению. Я пытался понять, они все еще близки как пара или просто притерлись друг к другу и тянут лямку совместного существования. Тем не менее мероприятие «знакомство с родителями» прошло вполне сносно.
Быть в паре, особенно в первые годы этого путешествия, – значит убедить себя в том, что вместе вам будет лучше; и вы станете исключением из обычных романтических правил, которые вступают в игру всякий раз, когда повседневность начинает заявлять о себе.
В течение следующих полутора лет, несмотря на то, что у Ребекки появилось куда более роскошное гнездышко, она настояла на том, чтобы приезжать в Бостон два раза в месяц… потому что, опять же, мы пара и оба должны проявлять приверженность, курсируя туда и обратно.
Восемнадцать месяцев. Экзамены по окончании второго курса. Еще одна летняя стажировка в «Ларссон, Стейнхардт и Шульман». Двухнедельные туристические каникулы в Монтане. Мой последний год в юридической школе. Диплом. Работа в «Ларссон, Стейнхардт и Шульман». Я переехал в квартиру Ребекки. И когда она завела разговор о свадьбе – назначить дату и все такое, но организовать что-то нетрадиционное, – я конечно же сказал «да». Почему? На ум пришло слово «определенность», хотя оно одинаково дразнило и бесило меня.
Мы назначили дату нашей свадьбы на 21 декабря 1980 года, через полгода.
Теперь я погружался в жизнь. Расставив все галочки. И убеждая себя: ты счастлив.
И все еще не теряя связи с Изабель.
Я все-таки ответил на ее телеграмму после того, как отменил августовскую неделю:
Спасибо тебе за великодушие и нежность. Ты всегда будешь в моих мыслях. Je t’embrasse. Сэм.
Шли месяцы. И вдруг в октябре пришло письмо.
Мой дорогой Сэм,
поздняя осень в Париже. Надвигающаяся тьма. И я скучаю по тебе.
Мои новости скупы. Эмили спит по ночам. Постоянно улыбается. Все говорят мне, что у нее очень счастливое лицо. Я согласна. Но в самые мрачные моменты задаюсь вопросом: надолго ли она сохранит эту вечную улыбку, когда в ее жизнь постучится реальность? И уже в школе она узнает, какими злыми бывают другие девочки.
Но, как я уже сказала, это мои депрессивные эпизоды. Впрочем, они случаются все реже. По мере того как все больше электричества закачивают мне в мозг. У меня был срыв через несколько недель после твоего отъезда. Ужасные мысли о детоубийстве вернулись. Шарль нашел меня на нашей кухне посреди ночи, я снова билась головой об пол в попытке заглушить безумные патологические голоса внутри. Меня поместили в больницу на четыре недели. Подвергли еще более интенсивной электрошоковой терапии. Я потеряла кратковременную память больше чем на месяц. Мне позволили выздороветь. Я обнаружила, что тоскую по тебе еще сильнее, и отчасти это вызвано последствиями лечения… но и ностальгией по всему, что связано с тобой, с нами.
Вот почему я с таким нетерпением отсчитывала дни до августа, до твоего приезда и возвращения в твои объятия.
А потом пришла твоя телеграмма.
Ревную ли я к той женщине, с которой ты сейчас?
Безусловно.
Чувствую ли я себя так, будто потеряла кого-то, к кому до сих пор испытываю глубокую, искреннюю любовь?
Безусловно.
Не слишком ли я экспрессивна… то, что вы, американцы, называете «душа нараспашку»?
Пожалуй.
Но это так.
Карты на стол… опять же, как говорите вы, янки.
И если уж о картах на столе… Хотя ты толком не рассказал, что происходит – кто она, насколько это серьезно (впрочем, отмена поездки в Париж говорит обо всем), – я была охвачена самым глубоким сожалением, когда прочитала телеграмму и поняла: его сцапали (как знала с самого начала, что это произойдет рано или поздно).
Не знаю, что еще сказать. Разве что, я не виню тебя за то, что ты отказался от меня. Потому что я не дала тебе никакой надежды. Потому что – и я это вижу сейчас – застряла в собственном заточении, скорее в роскошном тупике, чем в тюрьме. И да, я пишу это поздним вечером в своем кабинете дома, за закрытыми дверями, чтобы Шарль не слышал, как я печатаю. И, закончив письмо, я положу его в конверт, не читая, надпишу твой адрес, надену пальто и поспешу к ближайшему почтовому ящику, чтобы отправить письмо, прежде чем у меня будет возможность перечитать его и передумать.
Je t’aime… и, пожалуйста, не говори мне ничего о ней в ответном письме. Даже при том, что я хочу знать все.
А если ты передумаешь и все-таки сможешь приехать в Париж…
Можно ли сказать, что меня несколько ошарашило это письмо?
Если повторить вслед за ней:
Безусловно.
Задавался ли я вопросом: теперь, когда я столкнулся с любовью, Изабель испытывает что-то вроде запоздалого сожаления, упустив меня?
Будь я все еще одинок и пылал бы страстью к ней, баланс сил был бы другим? Держала бы она меня по-прежнему на удобном расстоянии, готового примчаться по первому зову? Или мои изменившиеся обстоятельства внезапно высветили проблему ее собственных обстоятельств, ее собственного выбора?
А еще письмо Изабель заставило меня задуматься о моих отношениях с Ребеккой. Я знал, что абсурдно рассуждать об этом упрощенно: «или – или». Но впервые Изабель намекала на то, что хочет чего-то большего, чем наши предвечерние часы. Но и это, я чувствовал, было связано с тем, что я стал недоступен. И, хотя какая-то моя часть по-прежнему страдала и тосковала по ней, более рациональная половина предупреждала: ты тоже реагируешь на то, что недоступно, и так было всегда.